Голодомор в СССР в 1930-х гг. - 2

Первые упоминания о массовом голоде зафиксированы еще в древнерусских летописях, позднее голод начинает фигурировать как историческое событие в трудах многих российских историков. В большинстве случаев устанавливалась связь голода с политическими событиями, в частности с популярностью действующего правителя. Так, Н.М. Карамзин, повествуя о князе Мстиславе Удалом и давая оценку периоду его правления, отмечает, что при всех достоинствах этого правителя, все же «действительным несчастием княжения Мстиславова был страшный голод в северных областях» [1].

В период до XVII в. в случае неурожая и голода населением Руси принимались стихийные меры, такие как привоз хлеба из других областей или из-за границы, переселение в более урожайные области, создание запасов зерна, прекращение вывоза хлеба из неурожайной области, продажа в рабство с целью избежать голодной смерти и, наконец, благотворительность церкви и частных лиц. Однако централизация власти, которая завершилась в XVI веке, сделала ряд «стихийных» мер по борьбе с голодом невозможными и обусловила необходимость деятельного участия в этом процессе правительства.

В период правления Бориса Годунова происходила бесплатная и безвозвратная раздача продовольственных паев и денежных пособий, устанавливались стабильные цены на хлеб «с назначением суровых наказаний скупщикам и с предписанием отобрания хлеба у лиц, которые утаят свои запасы» [2], наконец, организовывались общественные работы. При всей эффективности, эти меры имели ограниченный и временный характер, действовали исключительно во

время голода с целью предотвращения его негативных последствий. Тем не менее, в течение последующих трех веков вектор преодоления продовольственных кризисов будет в основном совпадать с программой Годунова. Так, царь Алексей Михайлович Романов начал планомерную борьбу со скупщиками зерна, из-за которых в неурожайные годы увеличивался дефицит и росли цены, однако царские указы не исполнялись должным образом, и проблема завышенных цен на хлеб в неурожайные годы так и осталась нерешенной.

Петр I предпринял более решительные меры в борьбе с продовольственными кризисами. После особенно сильного неурожая 1723 г. при Камер-коллегии была учреждена особая контора, которая должна была заниматься вопросами продовольственной безопасности страны. Однако после смерти Петра функции Камер-коллегии изменились, и ни предотвратить, ни смягчить народные бедствия, вызванные неурожаями, не удалось. Последующие крупные неурожаи, случившиеся в 1744-1734 и в 1746-1749 гг. имели такие же плачевные последствия, как и предшествующие.

Во второй половине XVIII века появляются инновационные проекты частных лиц по борьбе с голодом. Таким проектом, например, стала статья «Рассуждение о нынешнем в 1787 г. почти повсеместном голоде в России, о способах оному помочь и впредь предупредить подобное же несчастье» князя М.М. Щербатова. Причиной удорожания продовольственных продуктов и голода является, по мнению автора, отнюдь не природный фактор, а ряд негативных явлений общественно-экономического плана. Во-первых, это стремление к более комфортной и роскошной жиз-

ни, ради которой крестьянское население меняло земледелие на иные, более прибыльные занятия, прежде всего, торговлю и промыслы. Также к голоду приводят такие явления, как прирост населения, увеличение количества ремесленников, не занятых сельскохозяйственными работами, и винокуренных заводов, активно скупающих зерно в качестве сырья, что обусловливает дефицит хлеба и рост цен, особенно в неурожайные годы. Наконец, М.М. Щербатов указывает на «малое прилежание о земледелии и недостаток земель» и «нерассмо-трительный выпуск хлеба в чужие государства», «уменьшение доброты земель», «недостаток запасного хлеба» [3]. Таким образом, в статье выявляется комплекс социально-экономических предпосылок, приводивших в сочетании с природно-климатическими катаклизмами к народным бедствия.

Ряд мер, предложенных М.М. Щербатовым, будет реализован в течение последующего столетия. В 1797 г. император Павел I в одном из своих первых законодательных актов постановил учредить хлебные магазины (склады) в каждой удельной волости. Для наполнения магазинов вводился обязательный ежегодный хлебный сбор для крестьян, также было регламентировано регулярное обновление хлебных запасов. В течение почти всего XIX века система хлебозапас-ных магазинов совершенствовалась, вырабатывались механизмы распределения хлеба в неурожайные годы и его последующего возвращения в магазины. Функции помощи населению в разные периоды были по-разному распределены между местной и центральной властями, однако правительство всегда осуществляло финансовую поддержку населения в тех случаях, когда хлебных запасов не

хватало, то есть при каждом более-менее значительном неурожае.

В середине XIX века взгляд на проблему голода меняется, в первую очередь благодаря историкам. В.Н. Леш-ков в книге «О народном продовольствии в Древней России» собирает и систематизирует сведения о случаях массового голода, выявляя наиболее кризисные в плане продовольственного обеспечения населения годы в период Х1-ХУ1 вв. Исследователь приходит к выводу, что на каждое столетие в России приходилось около восьми неурожайно-голодных лет, повторявшихся в среднем каждые 13 лет, также порядка шести эпидемий, происходивших в среднем раз в 17 лет, и около семи пожаров, случавшихся каждые 14 лет по большей части вследствие засухи. Наряду с неблагоприятным климатом в работе В.Н. Лешкова упомянуты и социальные факторы: «Думаю, что нашествие на Россию татар или монголов, почти современное дороговизне и ранним морозам, должно было играть здесь важную роль, так что всеобщность голода и необычайную высоту цен на хлеб, беспримерные в прежние и последующие времена русской истории, должно объяснять, хоть отчасти, сближением несчастных явлений внешней природы с горьким событием политическим начала XIII века» [4].

«Историческое и статистическое обозрение неурожаев в России» И.Ф. Словцова, охватывающее более поздний по сравнению с книгой В.Н. Лешкова период, содержит сведения не только о периодичности, но и о локализации неурожаев. Статистика, собранная И.Ф. Словцовым, стала первым шагом на пути к определению зоны так называемого рискованного земледелия на территории России. Как и предшественники, И.Ф. Слов-цов пытается определить причины неурожаев и, наряду с климатическими условиями и сельскохозяйственными вредителями, называет «недостаток рабочих рук и худой способ ведения хозяйства» [5]. Автором следующего исторического исследования проблемы голода в России стал В.Н. Щепкин. Его публикация была вызвана к жизни неурожаями первой половины 1880-х гг., неудачными попытками местных властей предотвратить голод и обсуждение этих попыток в прессе. Историк утверждает, что до XVII в. в России не было современных факторов голода: «истощения почвы и искусственной дороговизны. Это явления позднейшего времени, воз-

никшие под влиянием безобразной арендной системы и стачек хлебных торговцев» [6].

Таким образом, можно видеть, что во второй половине XIX в. историки начинают трактовать голод как сложный социально-экономический феномен, который невозможно свести к проблеме урожайности. Однако социально-экономическая природа голода, осознанная учеными, еще не учитывалась правительством. Идея создания запасов на случай голода в течение почти всего XIX в. оставалась центральной в сознании правителей и чиновников, занятых борьбой с последствиями неурожаев. Именно регулированию деятельности хлебозапасных складов было посвящено большинство регламентирующих документов указанного периода, равно как и деятельность созданного Министерства государственных имуществ. Лишь в период неурожая 1880 г. правительством были организованы масштабные общественные работы, которые не только становились источником дохода для крестьян, но и были направлены на развитие сельского хозяйства и должны были в перспективе привести к повышению урожайности. В частности, в наиболее засушливых местностях юга России проводились ирригационные работы: крестьяне копали и ремонтировали пруды, строили дамбы и т.д. Но даже «Временные Правила по обеспечению продовольственной потребности сельских обывателей, Высочайше утвержденные 12 июня 1900 года» касались в основном страхового продовольственного фонда: его размера и способов формирования, а также порядка выдачи и возвращения ссуд.

Новый взгляд на проблему голода в России предложил ученый и государственный деятель А.С. Ермолов, автор двухтомника «Наши неурожаи». Исследователь задается логичным вопросом, почему недород хлеба в 16-17 черноземных губерниях России при обычном урожае в остальных принимает размеры всероссийского бедствия? При этом недобор хлебов в нечерноземных губерниях, повторяясь практически ежегодно, никогда не приводил к голоду и даже не сказывался на платежеспособности населения. Отвечая на этот вопрос, А.С. Ермолов указывает, что в пределах нечерноземной части государства земледелие не являлось единственным экономическим видом деятельности населе-

ния, а на территории черноземной полосы дополнительных источников дохода практически не было. Более того, земледелие здесь было представлено в самых архаичных формах: поскольку в благоприятные годы почва приносила обильные урожаи, крестьяне не испытывали постоянной и острой потребности в наращивании производства. Препятствовала интенсификации и общинная передельная система, сохранявшаяся на черноземах: земельные участки не были закреплены за хлебопашцами, переходили из рук в руки, таким образом крестьяне не видели смысла в том, чтобы удобрять доставшийся им во временное пользование клочок земли.

Неграмотное ведение хозяйства находится в центре внимания А.С. Ермолова, который выделяет три «рукотворные» причины регулярных неурожаев. Во-первых, крестьяне черноземных губерний сеяли исключительно зерновые хлеба и практически не выращивали корнеплоды, в то время как последние давали достаточно высокую урожайность и лучше могли сопротивляться засушливым явлениям. Во-вторых, крестьяне не обращали должного внимания на качество посевного материала, между тем это один из главных залогов успеха в земледелии. В-третьих, часто своевременному севообороту препятствовало большое количество церковных праздников, совпадающих по времени с посевной и сбором урожая. Исследователь убежден в том, что «необходимо распространение в крестьянской среде сельскохозяйственных знаний, путем в особенности наглядного ознакомления их с приемами улучшенной культуры, нужны показательные поля. Необходимо массовое распространение популярных книжек по сельскому хозяйству и другим отраслям знаний, но преимущественно практического характера, даже рецептурных. Нужны инструкторы, которым крестьяне бы поверили...» [7].

К обязательности народного агрономического образования пришел и председатель Совета министров П. А. Столыпин: «Необходимо начать энергичную борьбу со всеобщим у нас незнанием земли: оно не замечалось, пока землю только «равняли», и сразу сделалось очевидным, как только задумались над лучшей ее обработкой. Крестьяне ждут ответа на вопрос, как им выгоднее устроить свое хозяйство -

правительству и местным людям нужно на это ответить. Необходимо усилить средства на опытное дело, открывать сельскохозяйственные школы для подготовки специалистов. Необходимо приблизить и наличные агрономические силы из городов и кабинетов к земле, к деревне» [8]. Эти слова были сказаны через несколько лет после начала агарной реформы, основной задачей которой было постепенное уничтожение крестьянской общины и развитие частного землевладения в крестьянской среде. По замыслу П.А. Столыпина, это должно было повысить степень заинтересованности крестьянина в результатах своего труда и способствовать экономическому процветанию деревни.

Однако, по статистике, основная масса крестьянства не спешила покидать общину, и к началу Первой мировой войны из нее вышло чуть более 20 % общинников [9]. Стремление к выходу из общины было свойственно, прежде всего, представителям крайних полюсов российского крестьянства - зажиточных кулаков и малоземельных бедняков. Первые стремились завести более прогрессивное хозяйство, вторые -продать выделенный земельный участок и сменить место жительства или род деятельности. Почти половина вышедших из общины крестьян продали полученные в собственность наделы, многие затем переселились за Урал, в Сибирь. В момент своей кульминации в 1908-1909 гг. миграционный поток составлял более миллиона человек. Так как добровольное переселение крестьян в Сибирь способствовало решению проблемы малоземелья в Европейской России и снижало остроту крестьянского вопроса, столыпинское правительство осуществляло ссудное кредитование мигрантов и финансировало строительство и создание социальной инфраструктуры в переселенческих поселках.

Столыпинская переселенческая политика частично решила проблему малоземелья, но для предотвращения продовольственных кризисов и стабильного развития сельскохозяйственной отрасли была необходима технико-культурная модернизация, требовавшая значительного времени. Об этом свидетельствует знаменитая, часто цитируемая фраза П.А. Столыпина: «Дайте государству 20 лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России». Однако двадцати спокойных

лет России было не дано. Первая мировая война, Октябрьская революция и Гражданская война привели к масштабному продовольственному кризису в начале 1920-х. Массовый голод стал серьезным испытанием для молодой советской власти и, по идеологическим причинам, потребовал научного осмысления уже постфактум.

В 1927 г. под эгидой Института экономики Коммунистической академии был издан двухтомный сборник статей, посвященных влиянию неурожая на народное хозяйство России. В статье «Влияние колебаний урожаев на сельское хозяйство в течение 40 лет - 1883-1923 гг.» ее автор Ф.А. Череванин попытался ответить на вопрос: если бы не было разрушительных социальных катаклизмов 1914-1919 гг. произошел ли бы спад в сельском хозяйства в начале 1920-х? Ученый заявляет, что причина периодических неурожаев -регулирующая сила природы, которая заставляет землю периодически «отдыхать». Благоприятные или неблагоприятные метеорологические условия могут привести к обрыву периодичности и возникновению нового цикла. В качестве доказательства этой гипотезы Ф.А. Чере-ванин приводит следующий пример: после урожайного четырехлетнего периода 1909-1912 гг. ожидаемое падение урожайности не наступило из-за благоприятных погодных условий, и следующие четыре года, 1913-1916 гг., были еще более урожайными. Как результат «за незаработанным повышением неизбежно должна была последовать расплата -в длительном падении урожаев в дальнейшие годы» [10]. Описывая падение урожайности после 1917 г., Ф.А. Череванин делает акцент на том, что «движение урожайности тут действовало, как самостоятельный фактор, не вытекавший из общественных потрясений, а пришедший со стороны как будто для того, чтобы усилить и обострить эти потрясения». Автор реабилитирует большевиков и, более того, оправдывает их неудачи в сфере продовольственной политики. Представление о том, что периодические колебания урожаев вызваны исключительно силами самой земли, легло в основу официальной трактовки голода 1920-х гг., в том числе в сфере международных отношений. Обосновывая крайнюю необходимость европейской продовольственной гуманитарной помощи, председатель Помгола Л.Б.

Каменев в меморандуме на имя профессора Ф. Нансена указывал, что резкое колебание и непостоянство урожаев является характерной особенностью сельского хозяйства в России.

Таким образом, по политическим причинам научное объяснение голода вновь было сведено исключительно к природным факторам, хотя уже в начале ХХ века ученые вплотную подошли к осмыслению социально-экономической природы голода. И хотя ускоренная модернизация в СССР охватила, в том числе и аграрную сферу, и способствовала интенсификации сельскохозяйственного производства, недостаточное внимание советского руководства к этой отрасли привело к острому продовольственному дефициту в военное и послевоенное время.

ЛИТЕРАТУРА

1.Карамзин, Н.М. История государства Российского. В 3-х книгах. Книга I / Н.М. Карамзин. - СПб., 1842. - С. 200.

2. Ермолов, А.С. Наши неурожаи и продовольственный вопрос. Ч. 1: Продовольственное дело в прошлом и настоящем / А.С. Ермолов. - СПб., 1909. -С. 234.

3. Щербатов, M.М. Рассуждение о нынешнем в 1787 году почти повсеместном голоде в России, о способах оному помочь и впредь предупредить подобное же несчастье / М. М. Щербатов // Избранные труды. - М., 2010. -С. 632.

4. Лешков, В.Н. О народном продовольствии в Древней России / В.Н. Лешков. -М., 1854. - 62 с.

5. Словцов, И.Ф. Историческое и статистическое обозрение неурожаев в России / И. Ф. Словцов // Сборник статистических сведений о России. Кн. III. Отв. ред. Безобразов В.П. - СПб., 1858. -С. 465-502.

6. Щепкин, В.Н. Голода в России. Исторический очерк / В. Н. Щепкин // Исторический вестник. Июнь. - 1886. -Т. XXIV. - С. 489-521.

7. Ермолов, А.С. Наши неурожаи и продовольственный вопрос. Ч. 1: Продовольственное дело в прошлом и настоящем / А. С. Ермолов. - СПб., 1909. -С. 173 - 174.

8. Столыпин, П.А. Поездка в Сибирь и Поволжье: отчет / П.А. Столыпин, А.В. Кривошеин. - СПб., 1911. - С. 170.

9. Россия 1913 год. Статистико-документальный справочник. - СПб., 1995. - С. 415.

10. Череванин, Ф.А. Влияние колебаний урожаев на сельское хозяйство в

течение 40 лет - 1883-1923 гг. Влияние неурожаев на народное хозяйство России. Ч. I. - М., 1927. - С. 272290.

REFERENCES

1. Karamzin, N.M. Istorija gosudarstva Rossijskogo [History of the Russian State] SPb., 1842.

2. Ermolov A.S. Nashi neurozhai i prodovol'stvennyj vopros. Ch. 1: Prodovol'stvennoe delo v proshlom i nastojashhem [Our crop failures and food question. Part 1: Food business in the past and present] SPb., 1909. - 234 p.

3. Shherbatov M.M. Rassuzhdenie o nyneshnem v 1787 godu pochti povsemestnom golode v Rossii, o sposobah onomu pomoch' i vpred' predupredit' podobnoe zhe neschast'e [Discourse on

the current in 1787 almost widespread famine in Russia, about how to help and to prevent a similar misfortune] // Izbrannye Trudy [Selected works] M., 2010. - 632 p.

4. Leshkov V.N. O narodnom prodovoi'stvii v Drevnej Rossii [About national food in Ancient Russia] / V. N. Leshkov. -Moscow, 1854. - 62 p.

5. Slovcov I.F. Istoricheskoe i statisticheskoe obozrenie neurozhaev v Rossii [ Historical and statistical review of crop failures in Russia] // Sbornik statisticheskih svedenij o Rossii [The collection of statistical information about Russia] SPb., 1858. P. 465 - 502.

6. Shhepkin V.N. Goloda v Rossii. Istoricheskij ocherk [Famine in Russia. Historical essay] / V. N. Shhepkin // Historical journal. June. 1886. V. XXIV. P. 489 - 521.

7. Ermolov, A.S. Nashi neurozhai i prodovol'stvennyi vopros. Ch. 1: Prodovol'stvennoe delo v proshlom i nastoyashchem / A. S. Ermolov. - SPb., 1909. - S. 173 - 174.

8. Stolypin P.A. Poezdka v Sibir' i Povolzh'e: otchet [The ride in Siberia and the Volga region: report] / P. A. Stolypin, A. V. Krivoshein. - SPb., 1911. - 170 p.

9. Rossija 1913 god. Statistiko-dokumental'nyj spravochnik [Russia in 1913. Statistical and documentary reference guide] SPb., 1995. 415 p.

10. Cherevanin F.A. Vlijanie kolebanij urozhaev na sel'skoe hozjajstvo v techenie 40 let - 1883 - 1923 gg. [The effects of fluctuations in the yields on agriculture for 40 years - 1883 - 1923] // Vlijanie neurozhaev na narodnoe hozjajstvo Rossii. [The impact of poor harvests on the economy of Russia] Part I. M, 1927. - P. 272-290.

В 1927 году разразился кризис хлебозаготовок. На частном рынке происходит стремительный рост хлебных цен. Подобного поворота событий следовало ожидать. На протяжении 1925-1928 годов большевики регулярно снижали государственные закупочные цены на зерно, выжимая ресурсы для экспорта. В 1928 году неурожай на Северном Кавказе привел к явному недобору ржи и пшеницы. Закупочные цены повысили, но даже теперь они оставались на 4% ниже, чем в 1925-1926 годах. Разрыв между ценами планового и частного секторов составил 202% [671].

Позднее, анализируя кризис хлебозаготовок, экономист Андрей Колганов отметил здесь явно несчастное стечение обстоятельств, которое, однако, было закономерно подготовлено предшествующей политикой: «Может быть, все эти обстоятельства не сказались бы столь ощутимо на обстановке хлебозаготовок, если бы не два фактора. Первый – хотя сокращение планового хлебооборота и размеров планового снабжения хлебом городского населения было незначительным, это произошло в условиях быстрого роста промышленности и численности городского населения, предъявляющего возрастающий спрос на продовольствие. Именно это вызвало скачок цен частного рынка. Второе – связанное с острым дефицитом ресурсов для внутреннего рынка сокращение хлебного экспорта, который в 1928/29 г. составил всего 3,27% к уровню 1926/27 г.» [672]. Экспорт зерна резко упал: с 2177,7 тыс. тонн в сезон 1926-1927 гг. до 344,4 тыс. тонн в 1927-1928 годах. Хуже того, для обеспечения городов продовольствием пришлось ввезти 248,2 тыс. тонн зерна из-за границы, потратив на это 27,5 млн. рублей в валюте [673]. Соответственно, программа импорта машин и оборудования, от которой зависел успех индустриализации, была провалена.

Кризис хлебозаготовок спровоцировал новое размежевание в партии. Бухарин признал, что случившийся провал «связан был с неправильной политикой цен, с огромным разрывом цен на зерно и на другие продукты сельского хозяйства» [674]. Сталинская команда, напротив, приняла аргументы левых, объявив главной проблемой «саботаж» кулаков, которые укрывают зерно.

И все же кризис хлебозаготовок сам по себе не был бы фатальным для социально-политического равновесия, сложившегося в постреволюционной России, если бы он не совпал с совершенно противоположными процессами, происходившими в мировой экономике. В то время как зерно стремительно дорожало на внутреннем рынке, оно столь же стремительно дешевело на мировом. «Ножницы» срабатывали в обратную сторону. Чем больше Запад приближался к началу большой депрессии, тем ниже оказывались мировые цены на зерно. Еще в 1926 году Кондратьев констатировал, что в период «понижательной волны» на мировом рынке «сельское хозяйство испытывает более глубокую депрессию, сельскохозяйственные товары сильнее падают в цене, и их покупательная сила относительно понижается»
Стратегия советской индустриализации была основана на том, что, вывозя зерно, государство приобретало оборудование и технологии. Падение мировых цен, сопровождавшееся ростом внутренних цен на хлеб, при одновременном сокращении экспорта в совокупности создавали критическую ситуацию. Программа индустриализации оказалась под угрозой провала.

К началу 1928 года недобор по хлебозаготовкам оказался 128 млн. пудов по сравнению с предыдущим годом. В столице не нашли иного выхода, кроме использования репрессивных мер против деревни. Сталин сформулировал проблему с присущей ему четкостью и простотой: «Лучше нажать на кулака и выжать у него хлебные излишки… чем тратить валюту, отложенную для того, чтобы ввезти оборудование для нашей промышленности» [676].

Историк Александр Шубин замечает, что многое из того, что делалось в 1929-31 годах, за несколько лет перед тем показалось бы самому Сталину авантюризмом. Но все изменила Великая депрессия. Сталин «оказался в ловушке из-за мирового кризиса» [677]. Планы, составленные совсем недавно, в конце 1928 и в начале 1929 года, уже совершенно не соответствовали реальному положению дел. «Конъюнктура мирового рынка резко ухудшилась. Ресурсы резко подешевели. Этого не могли предугадать ни Сталин, ни советские плановики. Все расчеты, на которые опирался Сталин, рухнули. Страшные пророчества Троцкого о том, что строительство социализма обусловлено состоянием мирового рынка, оказались суровой правдой. Перед Сталиным встала простая альтернатива: либо провал, фактическая капитуляция перед правыми, либо продвижение ускоренными темпами через критическую экономическую полосу, форсирование экспорта и, следовательно, наступление на крестьян…» [678]

От строительства части объектов, запланированных до начала депрессии, пришлось отказаться, но это уже ничего не меняло. Открытый провал пятилетнего плана и отказ от программы индустриализации грозили обернуться политической катастрофой не только для Сталина, но и для советского режима. Выбор был очевиден.

В январе 1928 года Политбюро ВКП(б) проголосовало за «применение чрезвычайных мер в отношении кулака в связи с трудностями хлебозаготовительной кампании» [679]. Показательно, что это решение поддержали и «правые» – Бухарин, Рыков, Томский. Они голосовали за чрезвычайные меры и на апрельском Пленуме Центрального Комитета ВКП(б). Разумеется, они подчеркивали, что подобные меры должны носить исключительно временный характер, и ни в коем случае не превращаться в систему. Но и здесь их позиция не сильно отличалась от взглядов, высказывавшихся на тот момент Сталиным.

Принятые в 1928 году «чрезвычайные меры» дали ожидаемый результат: несмотря на плохой урожай в основных хлебных районах в сезон 1928-1929 года, заготовили зерна только на 2% меньше, чем в 1926/27 году. Однако оборотной стороной этой политики было то, что неустойчивый компромисс между городом и деревней, установившийся в конце Гражданской войны, был подорван: «Применение силы при заготовке зерна в 1928 году можно считать достаточно успешным, – пишет известный историк Моше Левин, – но оно предопределило неизбежные неприятности при проведении следующей кампании заготовок; и вскоре уже необходимо было вводить рационирование, чтобы справиться с «продовольственными трудностями» [680].

Принудительное изъятие зерна в деревне разрушало шаткое социально-политическое равновесие, на котором покоилась советская модель 20-х годов. Крестьянство утрачивало доверие к большевистскому городу, а это означало необходимость еще более жестких мер для того, чтобы сохранить контроль над ситуацией. Если в 1928 году чрезвычайные меры все же применялись ограниченно и выборочно, то в 1929 году, на фоне уже наступившей мировой депрессии советское руководство вынуждено было прибегнуть к массовому изъятию зерна и «раскулачиванию» хозяев, работавших на частный рынок.

В итоге чрезвычайные меры, введенные в качестве временных, должны были повторяться снова и снова, превращаясь в постоянную практику. Однако невозможность такого положения была очевидна для всех. Если в условиях Гражданской войны «продразверстка» могла некоторое время достигать своей цели, то в мирное время требовалось иное решение. Именно массовое изъятие хлеба в деревне в 1918 году подогрело пожар Гражданской войны. Проводить такую политику постоянно значило рано или поздно привести страну к новой вспышке гражданского конфликта, в ходе которого советская власть вполне могла рухнуть.

Обратного хода уже не было. Новая экономическая политика потерпела крушение, не выдержав испытания Великой депрессией. Поскольку удерживать контроль над продовольственным рынком с помощью периодических конфискаций было уже невозможно, рождаются новые лозунги: «Сплошная коллективизация» и «ликвидация кулачества как класса». По существу, речь идет о возможности контролировать сельское хозяйство непосредственно, изнутри, объединив всех производителей в подчиненные государству колхозы. Соответственно, появляется возможность безо всяких чрезвычайных мер изымать из деревни административным методом в любой момент столько зерна, сколько нужно будет государству, минуя рынок.

«ВЕЛИКИЙ ПЕРЕЛОМ»

У большевистских лидеров не было готового плана. Еще летом 1928 года Сталин писал, что «нельзя бороться с кулачеством путем раскулачивания», а разговоры об отмене новой экономической политики «являются контрреволюционной болтовней» [681]. Однако уже осенью ситуация изменилась кардинально. Нужно было что-то срочно придумать. И решение было найдено: «сплошная коллективизация». Подвергнуть репрессиям «кулаков», остальных недовольных объявить «подкулачниками» и отправить в ссылку вслед за кулаками, частные крестьянские хозяйства ликвидировать, инвентарь и скот отобрать и всех загнать в подконтрольные государству колхозы.
Показательно, что сторонники Троцкого и другие активисты левой оппозиции на первых порах совершенно не поверили в резкое изменение курса. В самом деле, принятые решения противоречили всему тому, что говорил и делал Сталин в предшествующие годы. «Объявленная борьба с правым уклоном и примиренческим к нему отношением, представляет из себя такую же пародию действительной борьбы, как прославленная самокритика явилась пародией критики», – писал «Бюллетень оппозиции» [682].

Оценки оппозиционеров были продиктованы не только их идеологическими установками, но и опытом 20-х годов. На протяжении этого периода Троцкий пришел к твердому выводу: «Политика сталинского руководства состоит из коротких зигзагов влево и глубоких вправо» [683]. Оппозиционеров в 1927 году избивали на улицах за попытки выйти на юбилейную демонстрацию, посвященную десятилетию революции, с плакатами «Повернем огонь направо – против кулака, нэпмана, бюрократа» [684].

Поворот сталинского большинства в партийном руководстве от курса на поддержание равновесия между городом и деревней к резкому наступлению на деревню, произошедший в 1928-1929 годах, вовсе не вытекал логически из «центристского» курса, которого придерживались Сталин и его окружение. Лишь задним числом историки с легкостью выстраивали красивые схемы: сначала расправа с левыми, потом удар по правым. На самом деле никакого заранее заготовленного плана не было и не могло быть, ибо Сталин и его соратники не предвидели ни кризиса хлебозаготовок, ни Великой депрессии. Потому троцкисты в своей прессе были совершенно правы, оценивая курс руководства как вынужденный. Они лишь не осознавали, насколько глубоко новые обстоятельства изменят не только курс партии, но и саму природу советского режима [Как выразился Александр Шубин, «НЭП не «сломали». Он «сломался» сам. Ситуация 1927-1928 гг. подвела развитие НЭПа к точке невозврата» [685]].

Решение, принятое Сталиным и его ближайшим окружением под угрозой надвигавшейся хозяйственной катастрофы, противоречило не только взглядам Бухарина и других «умеренных» лидеров, но и пятилетнему плану, решениям XV съезда партии, XVI партконференции, да и высказанным ранее позициям самого Сталина. Вождь партии вынужден был признать это. Но, заявил он, обстановка изменилась, и прежние решения надо «отложить в сторону» [686].

Сталин был по-своему прав. Обстановка действительно изменилась. Великая депрессия не только меняет правила игры на рынке, но и явственно предвещает крупные международные потрясения. Призрак новой мировой войны становится все более различимым. Следовательно, программу индустриализации надо форсировать, не считаясь ни с чем. Великая депрессия на Западе подтолкнула «Великий перелом» в России. Коллективизация дезорганизовала советское аграрное производство, но она же создала условия для стремительного рывка промышленности.

Проблема зерна для индустриализации была решена: «Валовые сборы хлеба все время падали, начиная с 1928 г. (если не считать урожайного 1930 г.), зато росли хлебозаготовки и экспорт. И если в 1930 г. собрали 771,6 млн. центнеров хлеба, а вывезли на экспорт 48,4 млн. центнеров, то в 1931 г., собрав всего 694,8 млн. центнеров, вывезли 51,8 млн. центнеров» [687]. Официальная история советской экономики констатирует, что на протяжении всего периода «Великого перелома» главным источником валютных поступлений оставался экспорт зерна. «Именно в 1929-1932 гг. советский вывоз хлеба достиг наибольших размеров за весь период до Второй мировой войны… От экспорта хлеба Советское государство выручило 444,5 млн. руб. в валюте» [688]. Сталин призывал «бешено форсировать вывоз хлеба», напоминая, что в противном случае страна рискует остаться без новых машиностроительных и металлургических заводов [689]. Старый лозунг «Недоедим, но вывезем!» снова стал руководством к действию.

Но выбор в пользу экспорта одобряли далеко не все. Документы, находящиеся в Российском государственном архиве экономики, свидетельствуют, что в 1930 году некоторые хозяйственные работники доказывали, что экспорт продуктов питания необходимо сократить «в связи с продовольственными затруднениями нашей страны». Начальник управления Наркомата торговли Ф.Я. Рабинович даже обнародовал эту позицию публично на страницах «Экономики и жизни» [690]. Однако подобные взгляды были оценены как ошибочные.

Глобальный экономический кризис привел к тому, что оборот мировой торговли сократился на две трети. Одновременно упали и цены. С точки зрения Сталина, это был исторический шанс. «У Советского государства появилась реальная возможность приобрести в необходимых размерах на мировом рынке машины, оборудование, металл. Было также очевидным, что новая возможность расширения импорта не может быть продолжительной» [691].

Американская ассоциация промышленных экспортеров (American Manufacturers Export Association) в это же время отмечает: «Имеются огромные запасы новых машин, которые из-за отсутствия рынков сбыта не могут быть проданы», а потому технику можно приобрести «значительно дешевле первоначальной цены» [692]. Точно так же можно было за бесценок скупить оборудование, которое было закуплено фирмами перед кризисом, а теперь оказалось излишним.

Впрочем, цены на оборудование падали неравномерно. Так строительное оборудование подешевело на 4-6%, но по некоторым типам машин снижение цен достигало 30%. Советские организации, импортировавшие технику, фиксируют, что цены на электрооборудование упали на 17,5%. А знаменитая немецкая фирма «Карл Цейс» стала брать за оптику на 10% и за измерительные приборы на 13% меньше, одновременно увеличив срок кредита [693].

И все же отношения с поставщиками складывались достаточно драматично. Советские представители в Германии жаловались, что местные фирмы «просят заказов, но в то же время требуют более льготных для себя условий расчета» [694]. С одной стороны, Советский Союз предъявлял растущий спрос на оборудование и металл, что было очень важно для западной промышленности в условиях кризиса. Но, с другой стороны, из-за нехватки валюты торговые представительства СССР пытались получать технику в кредит, что осложняло положение фирм-поставщиков, которые сами испытывали финансовые затруднения.

Цены на советский экспорт падали еще быстрее, чем цены на импортированное оборудование. Выручка валюты от экспорта составила лишь 60,5% от намеченной пятилетним планом, в то время как по физическому объему план был выполнен на 95% [695]. Уникальные «возможности» мирового кризиса обернулись чудовищными издержками. Это вынуждены признать и официальные советские источники. «Известно, что в период кризиса цены на сельскохозяйственные товары упали ниже, чем цены на изделия промышленности. Поэтому на экспорте в те годы Советское государство потеряло 1873 млн. руб., а на импорте сэкономило 772,6 млн. руб. Следовательно, в результате падения цен на мировом рынке наша страна потеряла 1100,4 млн. руб. в валюте» [696].

Чем дешевле было зерно, тем больше требовалось его вывозить. Главным импортером советских товаров в тот период являлась Великобритания. Общий импорт из Советского Союза после начала депрессии, несмотря на снижение цен, вырос с 21 051 633 фунтов в 1927 году до 34 245 419 фунтов в 1930 году [697]. По данным советского торгового представительства в Лондоне, на долю СССР в 1930 году приходилось 13,3% ввозимой в страну пшеницы. А уже за первые 9 месяцев 1931 года доля СССР достигла 24,5% [698] [Общий импорт Великобритании из СССР в 1930 году составил, по советским данным, 34 245 419 фунтов (см. там же). Великобритания к тому времени была основным импортером продукции из СССР. Советское представительство в Лондоне вело здесь очень тщательный мониторинг цен, что, возможно, связано и с «репрезентативностью» британского рынка с точки зрения мировой конъюнктуры]. Компенсировать снижение цен приходилось не только увеличением вывоза зерна (что вело к еще большему падению цен), но и расширением номенклатуры экспортируемых товаров. Готовы были вывезти все, что только можно продать, за любые деньги, в любом количестве. Кроме зерна вывозили: нефтепродукты, лесоматериалы, железную руду, лен, пеньку, паклю, асбест, марганец, драгоценности, кустарные изделия, ковры, спички, икру, сало, свежие и сушеные фрукты, овощи и т.д. Но цены снижались практически на все виды продукции. В отчете «Союзпродэкспорта» за 1931 год говорилось, что состояние мировых цен по товарам, экспортируемым из СССР, можно изобразить «в виде кривой, беспрерывно падающей» [699].

Индекс оптовых цен в Британии упал с 177,9 в 1925 году до 129,3 в 1930 году и продолжал идти вниз, достигнув 101,6 в августе 1931 года. В США он снизился с 152,3 в 1925 году до 125,1 – в 1930-м, а в августе 1931 года составлял уже всего 100,4. В Германии падение было с 130,2 до 103,8, а к августу 1931 года индекс составил 101,351 [700].

За период 1929-1930 годов масло подешевело на 39,76%, а в 1931 году – еще на 11,9% [701]. Снижение цен в 1931 году было настолько значительным, что, несмотря на увеличение вывоза масла на 10%, общая стоимость вывезенного оказалась меньше, чем в предыдущий год, на 13% [702].

Яйца упали в цене на 44,27%, потом еще на 10,4%. По нефтепродуктам снижение цен составляло в среднем 4-6%, а в 1931 году произошел новый спад, уже на 10-15%. Асбест подешевел примерно на треть, затем еще раз на треть. Тобольский лисий мех упал в цене на 38,67%, потом снова на 33%. Якутский горностай стоил в условиях депрессии на 58% дешевле, а к 1931 году потерял еще 21% цены. Бухарские ковры упали на 8,93%, затем еще на 17,5% [703].

Но даже резко подешевевшие товары не всегда можно было продать. Латвийская газета «Сегодня» сообщала в сентябре 1931 года: «Во всех европейских гаванях лежат огромные партии советского сырья и товаров, не находящих сбыта. Стоимость этого сырья оценивается в десятки миллионов долларов» [704].

Но все же ничтожные цены, по которым государство приобретало продукцию у сельского хозяйства, позволяли получать прибыль за границей, несмотря на кризис. Даже если товар на мировом рынке часто приходилось продавать вообще в убыток, принципиального значения это уже не имело: нужна была наличная валюта.

Источник статьи: http://studopedia.ru/17_77619_kr...bozagotovok.html

Хлебная стачка 1927-1928 годов — удерживание продовольственных запасов сельскими производителями на фоне военной тревоги 1927 года, вызвавшее в 1928 году кратный рост цен на зерно и фураж, диспропорции в ценах сельскохозяйственной продукции, рост розничных цен в государственной и рыночной торговле, а с февраля 1929 года и переход на карточную систему снабжения хлебом в городах. Хлебная стачка стала одним из побудительных мотивов к массовой коллективизации в СССР.

Предпосылки
К осени 1927 государство установило твёрдые цены на хлеб. Быстрый рост, индустриальных центров, увеличение численности городского населения вызвали огромный рост потребности в хлебе. Низкая товарность зернового хозяйства, неурожай зерновых в ряде регионов СССР (преимущественно на Украине и Северном Кавказе) и главным образом выжидательная позиция поставщиков и продавцов в условиях так называемой «военной тревоги» 1927 привели к событиям, именуемым «хлебной стачкой». Несмотря на незначительное снижение урожая (1926/27 — 78 393 тыс. т., 1927/28 — 76 696 тыс. т.) в период с 1 июля 1927 по 1 января 1928 государством было заготовлено на 2000 тыс. т. меньше, чем в тот же период предшествующего года. Нежелание главных поставщиков хлеба подогревало и то, что в прошлые годы правительство, как правило, вынужденно в конце концов повышало закупочные цены для выполнения хлебного баланса.

Уже к ноябрю 1927 года встала проблема с обеспечением продовольствием некоторых промышленных центров. Одновременный рост цен в кооперативных и частных лавках на продовольственные товары при снижении плановых поставок привёл к росту недовольства в рабочей среде.

Для обеспечения хлебозаготовок власти в некоторых районах СССР вернулись к заготовкам на принципах продразвёрстки. Подобные действия, однако, были осуждены в Резолюции пленума ЦК ВКП(б) от 10 июля 1928 года «Политика хлебозаготовок в связи с общим хозяйственным положением».

Преимущества коллективных хозяйств
Курс на коллективизацию сельского хозяйства был провозглашён на XV съезде ВКП(б) в декабре 1927 года. На 1 июля 1927 года в стране насчитывалось 14 880 всех коллективных хозяйств (в них объединились 194 700 единоличников), на тот же период 1928 года социалистических хозяйств стало 33 200 (416 700 единоличников), в 1929 году их количество превысило 56 999, объединив 1 007 700 индивидуальных хозяйств. Среди организационных форм коллективных хозяйств преобладали товарищества по совместной обработке земли (ТОЗы); имелись также сельхозартели и коммуны. Для поддержки коллективных хозяйств государством были предусмотрены различные поощрительные меры — беспроцентные кредиты, снабжение сельхозмашинами и орудиями, предоставление налоговых льгот.

Товарность зернового хозяйства в то время была крайне низкой — в 1926/27 году производители имели возможность поставить на рынок лишь 13,3 % продукции, причём по этому показателю наилучший результат (47,2 %) показывали социалистические предприятия — колхозы и совхозы. Товарность 20,0 % имели кулаки (при доле в сельском населении 5 %), 11,2 % — бедняки и середняки. Однако в валовой продукции зерна колхозы и совхозы занимали лишь 1,7 %, кулаки − 13 %, середняки и бедняки − 85,3 %. Кулацкие хозяйства располагали значительной частью (15-20 %) средств производства, в том числе им принадлежало около трети сельскохозяйственных машин.

Практика первых колхозов и совхозов 1928 года на Украине и Северном Кавказе показала, что они имеют больше возможностей для преодоления кризисов (природных, хозяйственных и т. п.). По замыслу Сталина, именно крупные промышленные зерновые хозяйства — совхозы, создававшиеся на государственных землях, — могли бы «разрешить хлебные затруднения» и избежать трудностей с обеспечением страны необходимым количеством товарного зерна. 11 июля 1928 года пленум ЦК ВКП(б) принял резолюцию «Об организации новых (зерновых) совхозов», в которой указывалось: «утвердить задание на 1928 г. с общей площадью вспашки, достаточной для получения в 1929 г. 5-7 млн пудов товарного хлеба».

Результатом этой резолюции стало принятие Постановления ЦИК и СНК СССР от 1 августа 1928 г. «Об организации крупных зерновых хозяйств», п. 1 которого гласил: «Признать необходимым организовать новые крупные зерновые советские хозяйства (зерновые фабрики) на свободных земельных фондах с таким учётом, чтобы к урожаю 1933 обеспечить получение товарного зерна от этих хозяйств в количестве не менее 100 000 000 пудов (1 638 000 тонн)». Создаваемые новые советские хозяйства намечалось объединить в трест общесоюзного значения «Зернотрест», в непосредственном подчинении Совету труда и обороны.

Ситуация на хлебном рынке
Из-за хлебной стачки рыночные цены хлеба за год с декабря 1927 года по декабрь 1928-го выросли вдвое, фураж подорожал в полтора раза. При том, что печёный хлеб изготавливался из заготовленного государством зерна и продавался в магазинах по твёрдым государственным ценам, мука на рынке стоила в некоторых регионах дороже печёного хлеба. Этот разрыв цен вызвал «оседание» сырья в крестьянских хозяйствах. Печёный хлеб те же крестьяне стали скупать на корм скоту, а высокие цены фуража вызвали падение поголовья скота. Цены на коров и лошадей снизились вплоть до 27 %, соотношение индекса цен на молоко и на фураж снизилось с 0,82 до 0,57 в Зауралье и с 1,31 до 0,62 в Ярославско-Костромском регионе (1926/27 г. в сравнении с 1927/28 г.).

Резкий подъем вольных цен на хлебофураж изменил эквиваленты и других продуктов животноводства в зерне, отметил экономист. Так, если в I квартале 1927/28 г. за центнер масла в Сибири можно было приобрести 21—22 центнера пшеницы, то в IV квартале— лишь 13—14; по Уралу — соответственно 23 и 12. По яйцам — в Центральном Чернозёмном округе в начале 1927/28 сельскохозяйственного года за 100 ящиков яиц можно было приобрести 70 центнеров ржи, а к концу — 36; по Украине соответственно — 45 и 20.

Высокий уровень вольных цен на хлеба и картофель ухудшил конкурентоспособность технических культур — в первую очередь, льна. Если в 1926/27 г., индексы цен зерна ко льну составлял на Смоленщине по ржи до 1,35, по овсу до 1,55, то в четвёртом квартале 1927/28 г. он достиг соответственно 3,75 и 3,54. Ещё более тревожной тенденцией стало снижение конкурентоспособности основных товарных групп Нечерноземья (молоко, свёкла, лён) в сравнении с зерном.

Всё это вынудило государство повышать заготовительные цены 1928 года не на 16,8 %, как это планировалось в июле, а гораздо больше, особенно на кормовые культуры: по овсу в ноябре они выросли на 33,9 %, по ячменю на 27 %. Заготовительные цены мяса в ряде регионов превышали рыночные.

Именно рост частных сельскохозяйственных цен вызвал общий рост цен в стране при том, что для ликвидации «ножниц» ранее государство снизило цены на промышленную продукцию. Деревня не только поглотила предоставленную населению льготу, но и вызвала рост стоимости жизни по своему сектору товаров на 20 % в целом и на 50 % в частной торговле. Ускоренными темпами стали расти и торговые наценки. По 45 городам, кроме Москвы, они выросли с октября 1927-го по ноябрь 1928 года: по 8 основным промтоварам с 21,3 % до 26,3 %, а по 6 основным сельхозтоварам с 28,6 % до 84,0 %. По ржаной муке наценка увеличилась в 6,5 раз (с 19,4 % до 133 %), по подсолнечному маслу в 3 раза (с 51,1 % до 164,8 %). Всё это снижало реальные доходы городского населения, а выигрыш деревни (преимущественно кулака) от государственного регулирования цен повышало: в 1926/27 г. сельхозпроизводители получили дополнительно 77,8 млн рублей, а в 1927/28 г. уже 362,4 млн.

Таким образом, «напор вольного рынка по линии цен чрезвычайно велик и дальнейшее их повышение может вызвать неблагоприятные последствия для всей народнохозяйственной системы (влияние роста бюджетного индекса на реальную зарплату и себестоимость, дальнейшее ухудшение рентабельности интенсивных отраслей сельского хозяйства, наконец, обострение спроса деревни на промтовары и ослабление денежной системы)», — сделал вывод исследователь зернового рынка периода "хлебной стачки" Л.М. Гатовский.

Последствия
Из-за диспропорций цен на сельскохозяйственное сырьё (продававшееся по вольным ценам) и готовый хлеб (из заготовленной по государственным ценам муки) осенью 1928 года правительство было вынуждено ввести хлебные карточки в крупных городах. В феврале 1929 г. карточная система на хлеб стала всесоюзной: рабочим и служащим промышленных предприятий полагалось 900 гр. печеного хлеба в день, для членов их семей и безработных – 500 гр. В остальных промышленных городах и рабочих поселках – соответственно 600 и 300 гр. Перебои с продовольствием привели к тому, что на местах в дополнение к хлебным карточкам стали стихийно распространять нормирование и карточки на другие продукты: масло, мясо, сахар, крупы и т.д.

Таким образом, при благоприятной ситуации со сбором урожая в 1928/29 году страна оказалась в продовольственном кризисе. Перед партией большевиков встал вопрос дальнейшей судьбы НЭПа и выбора способа развития и преодоления кризиса и дефицита в поставках хлеба и других продуктов. Ряд сторонников продолжения политики НЭПа (т. н. «правая оппозиция»: Н. И. Бухарин, А. И. Рыков, М. П. Томский) предлагали снизить темпы индустриализации, отказаться от развёртывания колхозного строительства и «наступления на кулачество, вернуться к свободной продаже хлеба, подняв на него цены в 2-3 раза, а недостающий хлеб купить за границей». Однако ресурсов для такого курса у страны не было, поэтому хлебная стачка 1928 года фактически подтолкнула массированные социалистические преобразования в деревне, «совхозы и колхозы, способные использовать тракторы и другие современные машины» (из выступления И. Сталина на XVI Съезде ЦК ВКП(б) (1930 г.)), с подавлением противников, а также «внутренних врагов» (т. н. нэпмана и кулака).