Зачем БЕЛЫЕ, разрушили Российскую Империю?

Кто и как на самом деле устроил в России революцию 1917 года

Сто лет назад, 2 марта 1917 года по старому стилю, последний российский император Николай II отрекся от престола. Бунт в Петербурге, который вынудил его это сделать, вовсе не был стихийным движением народных масс — его подготовили несколько видных оппозиционеров во главе с Александром Гучковым. Такую версию событий предлагает историк Сергей Куликов.

***

«Не людьми этот переворот сделан»
100 лет назад, в ходе Февральской революции, император Николай II отрекся от престола. В результате тысячелетняя монархия стала анархией, а потом, в октябре, пришли большевики и на развалинах создали новое государство — СССР. Вот, пожалуй, и все, что знает большинство современных россиян об этой революции. А многие вообще не отличают Февраль от Октября: за годы советской власти большевистская пропаганда почти полностью вытеснила из массового сознания историческую память о Февральской революции, хотя именно с нее все начиналось.


В 1915 году Александр Гучков решил: чтобы спасти страну, нужно покончить с режимом
Фото: Wikimedia Commons
Большинство историков трактует февраль 1917 года как нечто абсолютно стихийное, буквально как февральский снег, неожиданно упавший на головы обескураженных россиян. Руку к созданию именно такой трактовки Февральской революции приложил один из ее вождей, известный политический деятель начала XX века, лидер либеральной партии «Союз 17 октября» и председатель Центрального военно-промышленного комитета (ЦВПК) Александр Иванович Гучков. Выступая 8 марта 1917 года на торжественном заседании ЦВПК, он заявил: «Господа, этот переворот является не результатом какого-то умного и хитрого заговора, какого-то комплота, работы каких-то замаскированных заговорщиков, которых искали во тьме ночной агенты охранки. Этот переворот явился зрелым плодом, упавшим с дерева. Он явился неизбежным результатом стихийных исторических сил, которые выросли из русской разрыхленной почвы. Это историческое явление, и в том, что этот переворот является не искусственным творением и не результатом работы какой-то группы заговорщиков, как это было, скажем, в младотурецком или младопортугальском перевороте, кроется, по-моему, гарантия его незыблемой прочности».

«Не людьми этот переворот сделан, — передавал Гучков логику, заставлявшую трактовать Февральскую революцию как нечто стихийное, — и поэтому не людьми может он быть разрушен».

Под младотурецким и младопортугальским переворотами Гучков имел в виду турецкую и португальскую революции 1908 и 1910 годов, первая из которых закончилась установлением конституционной монархии, а вторая — заменой монархии республикой.

Итак, Россия снова «родина слонов»: и в Европе, и в Азии революции являются «искусственным творением» и «результатом работы какой-то группы заговорщиков», и только у нас, в России, революции рождаются стихийно, как Афродита из пены морской.


Февральскую революцию делали массы, но руководила ими буржуазная элита. На фото -матросы с крейсера «Аврора», 1917 год
Фото: Виктор Булла/РИА Новости
Почему же Гучков так на этом настаивал? По одной простой, но очень важной причине, а именно — Февральская революция была типичным государственным переворотом, в основе которого был именно заговор, возглавлявшийся не кем иным как… тем же Александром Ивановичем Гучковым.

«Черт с ней, с победой, лишь бы скинуть царя!»
Как же получилось, что видный московский предприниматель-старообрядец (говоря по-современному — олигарх), лидер либеральной партии, бывший соратник государственника Петра Столыпина и председатель III Государственной думы вдруг оказался революционером?

Причиной резкого полевения Гучкова были поражения русской армии, понесенные ею весной–летом 1915 года в ходе Первой мировой войны. Сам Гучков отмечал, что «стал революционером в 1915 году», придя «к твердому убеждению»: «самодержавие грозит поражением» и «спасти страну… можно, только покончив со старым режимом». После летних поражений 1915 года, вспоминал Гучков в другом месте, для него «стало ясно», что «рука об руку с существующей властью мы к победе не придем», а потому нужно вступить «на путь государственного переворота».


Мнение прогрессивной общественности состояло в том, что пока Россией и армией управляет Николай II, поражения неизбежны. На фото — российские солдаты на полях Первой мировой
Фото: Interfoto/ТАСС
В апреле 1917 года Гучков сообщил итальянскому посланнику в Румынии барону Карло Фашотти, что «совместно с четырьмя другими политическими деятелями он уже в течение полутора лет старался добиться отречения царя в пользу царевича с регентством великого князя Михаила и парламентарным строем». Если от апреля 1917 года отнять полтора года, то получится октябрь 1915 года. Александр Керенский, лидер левых в IV Государственной думе, а в июле-октябре 1917 —года министр-председатель Временного правительства, подтверждал, что Гучков «стал революционером» в октябре 1915 года, когда большинство членов либеральных партий «от одного слова революция приходили в священный ужас».

Сыграла свою роль и личная неприязнь Гучкова к Николаю II, отношения с которым у либерального политика окончательно испортились в начале 1912 года, еще в период III Думы — тогда Гучков с думской трибуны безосновательно обвинил Григория Распутина в хлыстовстве и политическом влиянии на самодержца. Относя себя к личным врагам Николая II, Гучков, по сведениям последнего директора Департамента полиции Алексея Васильева, говорил в 1915 году: «Если я не умру раньше, я сам арестую царя».


Революционно настроенные студенты в 1917 году
Фото: AKG Images/East News
К осени 1916 года, вспоминал недавний друг Гучкова по ЦК «Союза 17 октября» князь Алексей Оболенский, бывший либеральный политик стал «открытым злобным революционером», настроенным «больше всего» против Николая II. Согласно княгине Ольге Палей, близкой к октябристам, свержение ненавистного монарха вообще перевешивало, с точки зрения Гучкова, перспективы победы, поскольку однажды он заявил: «Черт с ней, с победой, лишь бы скинуть царя!» Так или иначе, но уже в 1915 году Гучков был одержим, говоря словами его единомышленника Александра Брянчанинова, идеей «национальной революции» как условием победы России над Германией.

«Из этих организаций может развиться революционная зараза»
Основной организацией, через которую действовал Гучков, был Центральный военно-промышленный комитет (ЦВПК). Сеть военно-промышленных комитетов была создана в России в 1915 году, их задачей была мобилизация промышленности для оказания помощи фронту, попросту — размещение военного госзаказа на частных предприятиях (за посредничество комитеты получали свой процент). В июле 1915 года Гучков был избран председателем Бюро ЦВПК.


Александр Гучков считал, что революция приведет Россию к победе. А вышло — к поражению. Карикатура 1917 года
Фото: РИА Новости
Впрочем, в мобилизации промышленности роль комитетов оказалась не так велика. «В Центральном военно-промышленном комитете крупнейшие заводы совершенно не были представлены, — вспоминал член ЦВПК Александр Протопопов, который в сентябре 1916 года стал последним царским министром внутренних дел. — И на свое ходатайство участвовать в этой организации получили отказ. Лишь в начале 1916 г. образовался отдельный Совет съездов крупных металлообрабатывающих заводов под моим председательством… Не менее 80% всего доставляемого Россией военного снабжения шло с заводов, вошедших в это объединение; более 15% доставляли заводы казенные и лишь менее 5% доставлялось военно-промышленными комитетами. Производительная роль их была ничтожна; зато политическое и экономическое значение их было велико».

Фактически ЦВПК и подчинявшиеся ему местные военно-промышленные комитеты представляли собой политическую организацию оппозиционного толка, поскольку под эгидой Гучкова объединились не только предприниматели, но и руководители оппозиционных организаций. Прежде всего — Прогрессивного блока IV Государственной думы, который в августе 1915 года составили депутаты нескольких фракций; блок возглавлял председатель Думы Михаил Родзянко, всячески стремившийся занять пост премьер-министра. А также Земского и Городского союзов помощи больным и раненым воинам. Первый возглавлял будущий глава Временного правительства князь Георгий Львов, второй — московский городской голова Михаил Челноков. Это были такие же квазиобщественные организации, как и ЦВПК, поскольку правительство дало союзам к осени 1916 года полмиллиарда рублей, а сами земства и города потратили на их деятельность не более 10 миллионов (для понимания тогдашних цен: российский бюджет на 1913 год составлял порядка 3,4 миллиардов рублей).


Председатель Думы Михаил Родзянко был уверен, что формирование правительства — не царское дело
Фото: РИА Новости
По свидетельству секретаря Рабочей группы ЦВПК меньшевика Бориса Богданова, в ЦВПК входили «группы буржуазии, настроенные враждебно к царскому режиму». С революционером явно согласился бы начальник Петроградского охранного отделения генерал Константин Глобачев, который вспоминал, что ЦВПК и местные комитеты «были укомплектованы людьми, стоящими в оппозиции к правительству и трону, начиная от председателя Гучкова и до периферии». «В глазах правительства, — подчеркивал социалист Виктор Переверзев, работавший в Московском военно-промышленном комитете, — эти организации Военно-промышленного комитета, вполне понятно, казались крайне опасными. Оно думало, что из этих организаций может развиться революционная зараза, которая охватит всю Россию. Нужно отдать справедливость старому правительству, что оно не ошиблось».

Руководители ЦВПК понимали, что для признания революции нужна массовость, а для массовости — политическая мобилизация пролетариата. В ноябре 1915 года у Александра Коновалова, заместителя Гучкова по ЦВПК и левацки настроенного миллионера, состоялось совещание общественных деятелей, где Коновалов солидаризировался с лидером левых в Думе Керенским, который предложил «продемонстрировать народное недовольство против действий правительства какими-либо забастовками или иными демонстративными эксцессами». Коновалов тогда заявил, что «народную массу пора поднимать», дабы «обуздать наглую власть». Инструментами мобилизации пролетариата стали образованные по инициативе Гучкова при ЦВПК и других военно-промышленных комитетах рабочие группы: в них заводы Петрограда и других промышленных городов избрали рабочих, являвшихся меньшевиками и правыми эсерами (эти партии выступали за победу в войне, в отличие, например, от большевиков, призывавших к превращению империалистической войны в гражданскую).


До того как агитация стала наглядной, Рабочая группа гучковского комитета скрытно работала с массами весь 1916 год. На фото — Москва, раздача первых революционных газет
Фото: ТАСС
Секретарь общего собрания ЦВПК, народоволец Михаил Новорусский объяснял введение представителей рабочих в «организацию, враждебную им по классовым интересам», осознанием буржуазными лидерами «необходимости объединения всех общественных элементов на борьбу одновременно на два фронта: с врагом внешним и врагом внутренним, т.е. со старым режимом».

Более того, согласно свидетельству Новорусского, руководители ЦВПК, «в большинстве представители капиталистических групп, легально и гласно допустили в свою среду инородную группу» именно для «подготовки революции», а потому Департамент полиции полагал «не без основания», что ЦВПК «подрывает основы и корни». Жандармский генерал Павел Заварзин писал, что председатель Рабочей группы ЦВПК меньшевик Кузьма Гвоздев и его соратники «создали на заводах революционные ячейки и постепенно приобрели значение руководителей массами» как в столице, так и, через своих делегатов, в провинции, в результате чего ЦВПК стал «прикрытием подпольных организаций, члены коих, под видом осведомления масс о ходе работ, разъезжали по местам, организовывали и настраивали рабочих, связывая ячейки с подпольными центрами по восходящей линии, откуда они далее и получали указания».

«Жертвовали миллионы на дело переворота»
Русский писатель Марк Алданов как-то заметил, что «у русской буржуазии до революции можно было получить деньги на что угодно, от футуристического журнала до большевистской партии». В ходе подготовки Февральской революции щедрость буржуазии проявилась в полной мере.

В 1916-м–начале 1917-го, вспоминал меньшевик Николай Чхеидзе, оппозиционные деятели собирали по подписке деньги «на подготовку революции», а купечество Москвы, сообщал промышленник Владимир Литвинов-Фалинский коллеге по ЦВПК октябристу Никанору Савичу, в этой связи было готово пожертвовать «десятки миллионов рублей». По данным шталмейстера Виктора Винберга, члены ЦВПК и Московского военно-промышленного комитета, левацки настроенные московские олигархи старообрядческого толка Коновалов, Павел Рябушинский, Сергей Смирнов и Сергей Третьяков «жертвовали широко свои миллионы на дело подготовлявшегося Февральского переворота», на «развитие и расширение революции» и «щедро ссужали… подполье, которое подготавливало переворот». Крупными жертвователями являлись также будущий министр финансов, затем — иностранных дел Временного правительства Михаил Терещенко, давший «на революцию», по сведениям чиновника МИД Владимира Лопухина, миллион рублей, а согласно свидетельству члена ЦК «Союза 17 октября» князя Александра Голицына — пять миллионов, миллионеры Александр Котельников и граф Алексей Орлов-Давыдов. Октябрист Алексей Оболенский писал, что будущую революцию «снабжали деньгами» Гучков, Терещенко «и многие другие».


Российский миллионер Михаил Терещенко (на фото — его портрет кисти Александра Головина) не только вместе с другими меценатами давал деньги на революцию, но и сам вошел в число заговорщиков
Фото: Malmö Art Museum
Деньги шли бастовавшим рабочим и солдатам, принимавшим участие в февральском восстании.

Вот какой рассказ участника восстания приводит в своих воспоминаниях генерал Александр Нечволодов. «Командир 31-го дивизиона бронеав­томобилей, приданного моей дивизии, попросил у меня разрешения представить одного из его солдат, только что прибывшего из Петрограда, где он принял участие в государственном перевороте. Я попросил привести этого солдата в штаб дивизии, где в присутствии офицеров он рассказал нам о событи­ях, произошедших в Петрограде… За месяц до революции он уехал в Ростов в отпуск. Там 26 февраля группа молодых людей, «студентов», вербовала солдат на улицах и вокзалах, чтобы отвезти их в Петроград для борьбы «за независимую прессу и свободу», «чтобы каждый стал гражданином и получил все права». «Давали вам за это деньги?» — спросил я у него. «Так точно, господин генерал. На ростовском вокзале нам дали 50 рублей, и в Петрограде, в Государствен­ном банке, нам дали еще 50 рублей». Ответив на вопросы, солдат рассказал также, что он и его товарищи в количестве 300 человек покинули Ростов. По дороге они питались на вокзалах, где им за­ранее готовили еду, и вечером 28 февраля прибыли в Петроград. На вокзале их встречал Гучков. Он произнес речь и приказал раздать винтовки и револьверы, которые были привезены на вокзал в грузовиках… «Что же вы делали в Петрограде?» «После того как мы переночевали, мы сразу отправились к государственному банку. В это время органи­зовывалось новое правительство. Там было очень много людей, солдат, господ.

И каждый по своей прихоти мог выступить с речью. Некоторые наши солдаты выступа­ли. Они очень даже хорошо говорили. Ведь теперь у нас свобода слова и прессы. Там нам также дали денег». «В Государственном банке, говорите? Скорее, речь идет о Государственной Думе, нет?» «Точно, Государственная Дума, господин генерал»,— поправился наш собеседник».


Душой думского Прогрессивного блока, который объявил войну царю и правительству, был Павел Милюков
Фото: РИА Новости
Выступая перед революционно настроенной толпой в три часа дня 2 марта в Таврическом дворце (где заседали Временный комитет Думы и Исполком Совдепа), один из членов Временного комитета — Павел Милюков по сути дела подтвердил рассказ «неизвестного солдата», когда заявил, подразумевая Гучкова: «И вот теперь, когда я в этой зале говорю с вами, Гучков на улицах столицы организует победу. Что бы вы сказали, если бы вместо того, чтобы расставлять войска вчера ночью на вокзалах, в которых ожидалось прибытие враждебных перевороту войск, Гучков принял участие в наших политических прениях, а враждебные войска, взявшие вокзал, заняли бы улицы, а потом и этот зал? Что сталось бы тогда с вами и со мной?».

Те, кто ищет в русской революции немецкие и английские деньги, не должны забывать, что русских денег там точно хватало.

«Захватить императорский поезд, вынудить отречение»
В сентябре 1916 года, с одобрения лидеров думской оппозиции, Гучков приступил к технической подготовке государственного переворота, имевшего официальной целью заменить Николая II на наследника-цесаревича Алексея Николаевича, а регентом сделать его дядю, великого князя Михаила Александровича. Гучков образовал и возглавил пятерку, в которую кроме него вошли его ближайшие сотрудники по ЦВПК — товарищ (заместитель) председателя Думы Николай Некрасов, Терещенко, а также менее известные деятели — князь Дмитрий Вяземский и Дмитрий Коссиковский, поддерживавшие связи с военными кругами.


Члены гучковской пятерки заговорщиков (слева направо) Дмитрий Коссиковский, князь Дмитрий Вяземский и Николай Некрасов. Первые два налаживали связи с военными
Фото: Wikimedia Commons (2); National Library of Norway
О создании этой пятерки рассказывали потом и сам Гучков, и Терещенко. Так, последний в мае 1917 г. вспоминал: «Нас было всего пять человек. Мы решили вопрос о непосредственном перевороте и обсуждали конкретные меры для осуществления поставленной себе задачи. Так как государь уехал в Ставку, немедленно принять эти меры нельзя было. Поэтому мы наметили сроком переворота первые числа марта». План, рассказывал в августе 1917 года Гучков, заключался в том, чтобы «захватить по дороге между Ставкой и Царским Селом императорский поезд, вынудить отречение, одновременно при посредстве воинских частей арестовать существующее правительство и затем уже объявить как о перевороте, так и о лицах, которые возглавят собою правительство».

В конце 1916 г. руководители ЦВПК открыто взяли курс на революцию. На проходившем 12–15 декабря 1916 года под председательством Коновалова совещании представителей областных военно-промышленных комитетов очередной задачей комитетов, по предложению Рабочей группы ЦВПК, была объявлена «не борьба с отдельными проявлениями режима, а бесповоротное устранение его и полная демократизация страны» и создание «Временного правительства, опирающегося на организующийся, самодеятельный и свободный народ». Бюро ЦВПК поддержало эту резолюцию.


Благодаря тесной связи с заводами и фабриками гучковскому комитету удалось перетянуть на свою сторону революционных рабочих. На фото — рабочие заменяют на телефонной станции саботирующих телефонистов
Фото: ТАСС
В связи с тем, что вдохновляемая гучковцами деятельность Рабочей группы ЦВПК приобрела открыто революционный характер, министр внутренних дел Протопопов (в недавнем прошлом — сам член ЦВПК и друг Гучкова), предпринял отчаянную попытку остановить Россию на краю пропасти: в ночь с 26 на 27 января 1917 года почти вся Рабочая группа была арестована. Однако Гучков и Коновалов уговорили правительство оставить руководителя группы Гвоздева под домашним арестом, и он, отмечал бундовец Моисей Рафес, по-прежнему имел «полную возможность поддерживать связи с рабочими организациями и деятелями». «Рабочая группа, — писал Новорусский, — была вырвана из жизни 27 января. Но дело, которое она вела по подготовке революции при участии многих заводских представителей, продолжалось. Мне сдается, что эти представители, являясь десятками в Рабочую группу, постепенно формировали зародыш “Совета рабочих депутатов”, который тотчас вылупился из яйца, как только приспело к тому время».

«Если мы возьмем и рассмотрим все те события, которые произошли, — подразумевая Февральскую революцию, cвидетельствовал Переверзев, — мы должны сказать, что первый толчок тому движению, которое развилось в Петрограде, которое в конце концов смело династию Романовых, — первый толчок этому движению дал ЦВПК в лице его Рабочей группы. Датой начала движения нужно считать арест Рабочей группы ЦВПК. Вспомните то возбуждение, которое тогда охватило все центральные организации, вспомните те совещания, которые устраивал Гучков с представителями лидеров думских партий, с представителями всех центральных организаций, с представителями Государственного совета; вспомните, что на этих собраниях впервые эти представители заявили, что наступило время активной борьбы с правительством, вспомните возбуждение, которое охватило тогда рабочие массы, вспомните те запросы, которые по этому поводу были внесены почти накануне великих событий. Вы тогда увидите причинную связь между той великой революцией, которая совершилась у нас, равной которой нет в мире, и между мелкой и крупной работой ЦВПК». Таким образом, Переверзев напрямую связывал деятельность ЦВПК и его председателя с подготовкой Февральской революции.


Переворот начался с красных бантов, срывания погон с офицеров и уничтожения символов монархии
Фото: AKG Images/East News
Арест Рабочей группы заставил Гучкова и его соратников ускориться. 9 февраля 1917 года в кабинете председателя IV Государственной думы Родзянко прошло совещание лидеров оппозиции и руководителей ЦВПК. «Самым неумолимым и резким» по отношению к Николаю II был Терещенко, вспоминал Родзянко. По сведениям социал-демократа Николая Соколова, участники совещания решили, что переворот «откладывать дальше нельзя», а потому, когда царь будет возвращаться из Ставки, его «в районе армии Рузского задержат и заставят отречься». Так и вышло: 2 марта 1917 г. именно во Пскове, где находился Штаб главнокомандующего Северным фронтом генерал-адъютанта Николая Рузского, Гучков принял царское отречение.

Сто лет назад, 15 марта 1917 года по новому стилю, последний российский император Николай II отрекся от престола. Бунт в Петрограде и удивительное единодушие гражданской и военной верхушки, потребовавшей отречения, вовсе не были случайным стечением обстоятельств — переворот подготовили несколько видных оппозиционеров во главе с Александром Гучковым. Такую версию событий предлагает историк Сергей Куликов

Окончание – начало читайте здесь

«Через ЦВПК в рабочие массы были брошены политические лозунги»
22 февраля 1917 года (по старому стилю) царь и верховный главнокомандующий Николай II по вызову своего начальника штаба Михаила Алексеева выехал из Царского Села в Могилев, в Ставку. И сразу, как по мановению волшебной палочки, 23 февраля в Петрограде начались беспорядки — забастовки и демонстрации рабочих.

Директива о начале волнений исходила от руководителей Центрального военно-промышленного комитета (ЦВПК), чего не скрывали они сами. Так, 23 февраля заместитель председателя ЦВПК Александра Гучкова (и будущий министр Временного правительства) Михаил Терещенко заявил промышленнику Владимиру Литвинову-Фалинскому: «Мы дадим приказ рабочим выходить на улицу». Согласно признаниям заместителя председателя Думы Николая Некрасова и того же Терещенко, революцией руководила «небольшая кучка людей» в пять человек. 25 февраля 1917 года агент по партии эсеров «Кочегар» сообщал Департаменту полиции, что «можно отметить руководящий центр, откуда получаются директивы», причем «центральный руководящий орган носит, видимо, внепартийный характер».


Солдаты Волынского полка первыми догадались расстрелять своих офицеров
Фото: ТАСС
Организуя забастовки и демонстрации, гучковцы использовали Рабочую группу ЦВПК и ее низовые структуры на фабриках и заводах Петрограда — комиссии содействия Рабочей группе, а также связанные с ней кооперативы. Секретарь общего собрания ЦВПК народоволец Михаил Новорусский вспоминал, что «в первые дни революции, при установлении Временного правительства и при свержении самодержавия, Рабочей группе принадлежало одно из самых видных мест».

Но революции помогали и промышленники. В день отъезда Николая II, 22 февраля, связанный с Гучковым начальник Путиловского завода генерал Алексей Маниковский произвел локаут, приведший к началу всеобщей забастовки. Развитию забастовки содействовали руководители заводов, закрывавшие предприятия под предлогом недостатка топлива и сырья. Бастующие рабочие встречали сочувствие со стороны заводской администрации и, по сведениям британского посла Джорджа Уильяма Бьюкенена, «получили вознаграждение». По свидетельству большевика Тараса Кондратьева, в феврале 1917 года директора фабрик и заводов, разделявшие оппозиционные взгляды, сами организовывали забастовки, закрывая свои предприятия, и рабочим «волей-неволей приходилось бастовать».


Забастовки, подготовленные гучковским комитетом, быстро перешли в демонстрации. На фото — ученики фабричных школ у Таврического дворца
Фото: РИА Новости
Начальник Петроградского охранного отделения генерал Константин Глобачев, объясняя причины Февральской революции, вспоминал, что «через ЦВПК в рабочие массы были брошены политические лозунги» и пущены слухи «о надвигающемся якобы голоде и отсутствии хлеба в столице», которые не соответствовали действительности и являлись «провокационными — с целью вызвать крупные волнения и беспорядки». По сведениям князя Алексея Оболенского, беспорядки, происходившие 23-26 февраля, были организованы заговорщиками, чтобы «показать» Николаю II «безвыходность положения и тем принудить его к отречению».

23-26 февраля 1917 года в Петрограде толпы народа ходили между Знаменской и Казанской площадями. Лозунги демонстраций были мирными: «Хлеба!» — хотя его-то как раз в столице было вдосталь. Лидер большевиков Александр Шляпников, подразумевая ситуацию с продовольствием в Петрограде в феврале 1917 года, откровенно признавал: «Требования об урегулировании продовольственного дела были, но не носили основного характера. Для многих заводов продовольственный кризис вовсе не существовал, так как администрация предприятий производила для рабочих специальные заготовки продуктов». Так что лозунг «Хлеба!» имел исключительно политический, точнее — демагогический характер.


Беспорядки начались с очередей за продуктами (на фото). А очереди — со слухов о надвигающемся голоде, которые распускались специально
Фото: РИА Новости
Пятерка Гучкова стояла и у истоков военного восстания, которое вспыхнуло в Петрограде 27 февраля и обеспечило победу Февральской революции сначала в столице, а затем — и во всей стране. «Я предполагаю, — писал меньшевик Николай Иорданский, — что восстание 27 февраля в его первой стадии получило направление от неисследованной до сих пор военной организации, связанной с заговором кружка либеральных генералов и антидинастической группы военно-промышленного комитета, но совершенно независимой от исторических революционных партий и их слабых тогда петербургских представительств». «Во главе заговора, — подчеркивал Иорданский, — стояли представители военно-промышленного комитета — Гучков, его заместитель по ЦВПК Коновалов и др. и молодые военные генералы, вроде Крымова, Деникина и др. К руководящим кругам примыкали и верхи думского Прогрессивного блока». Иорданский полагал, что «планомерное развитие восстания в день 27 февраля логично подтверждает существование такой организации. Она, вероятно, была недостаточно оформлена, не закончена, не приготовлена к повстанческой борьбе, связана только с одиночками и мелкими солдатскими кружками», однако «общая наметка первоначальных операций, несомненно, могла быть известна и той небольшой части солдат, которая уже находилась в сношениях с заговорщиками и которая имела возможность тайно получить указания от руководящей группы, из осторожности державшейся в тени».


Двоевластие установилось в считанные дни: в Таврическом дворце одновременно сформировались буржуазное Временное правительство и исполком Совета рабочих депутатов. Депутат-меньшевик Николай Чхеидзе (на фото) возглавил Исполком Петросовета
из фондов Государственного музея политической истории России. Репродукция Сергея Смольского/ТАСС
Победа восстания 27 февраля позволила сформировать органы новой, революционной власти. Гучков и Некрасов содействовали образованию Временного комитета Государственной думы под руководством председателя Думы Михаила Родзянко, а руководитель Рабочей группы Кузьма Гвоздев и ее секретарь Борис Богданов — Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов под председательством Николая Чхеидзе, товарищем (заместителем) которого стал Александр Керенский.

«У него имелись обширные связи во всей армии»

Александр Бубликов позаботился о том, чтобы вместо Петрограда царь оказался во Пскове
Фото: Wikimedia Commons
Узнав о том, что беспорядки в Петрограде приобретают серьезный характер, Николай II покинул Могилев ранним утром 28 февраля. Но до Петрограда царь, как известно, не доехал. Потому что в Министерстве путей сообщения его передвижения контролировал член бюро ЦВПК Александр Бубликов. Он «с особенной внимательностью» следил за перемещениями царя и посланного на усмирение Петрограда батальона Георгиевских кавалеров во главе с генералом Николаем Ивановым и принимал меры «по задержанию таких поездов в подходящих для этого местах». 1 марта 1917 года монарха направили во Псков, где находился штаб главнокомандующего Северным фронтом генерал-адъютанта Николая Рузского. Гучков заявил Временному комитету, что отправится к императору за отречением, даже если не получит полномочий на это. Гучкову, как автору плана по задержанию царского поезда, было уместнее всего довести заговор до конца и, так сказать, поставить точку.

Как показало дальнейшее развитие событий, к вечеру 1 марта, когда Николай II оказался во Пскове у Рузского, мнение российского генералитета о необходимости царского отречения было уже давно сформировано. «Начиная с 1916 г., —вспоминала сестра одного из заговорщиков, Дмитрия Вяземского, княгиня Лидия Васильчикова, — во главе «информаторов» панического характера стоял Александр Иванович Гучков… У него имелись обширные связи во всей армии, и, ненавидя государя, он задолго до революции обработал общественное мнение среди офицерства в направлении желательности и даже необходимости отречения государя для благополучного окончания войны. Он не ограничился пропагандой среди младшего офицерства, а убеждал и старших начальников… Теперь можно с уверенностью сказать, что почти единодушный ответ командующих фронтами на вопрос государя, следует ли ему отрекаться, был следствием пропаганды на фронте Александра Ивановича Гучкова».


Александр Гучков не мог допустить, чтобы отречение царя состоялось без него
Фото: Wikimedia Commons
К заговору Гучкова оказались так или иначе причастны начальник Штаба верховного главнокомандующего (т.е. Николая II) генерал-адъютант Свиты его величества Михаил Алексеев и главнокомандующие Юго-Западным и Кавказским фронтами генерал-адъютанты Алексей Брусилов и великий князь Николай Николаевич (двоюродный дядя Николая II). «Лидером искусно и давно подготовленного заговора, — доносил из Петрограда в апреле 1917 года французский разведчик капитан де Малейси Второму бюро Генерального штаба Франции, — был Гучков, поддержанный техническими комитетами при содействии великого князя Николая Николаевича, охотно согласившегося на проникновение таких организаций в армию для ее снабжения. Менее открыто, но эффективно действовал генерал Алексеев по договоренности с большинством генералов, в т.ч. с Рузским и Брусиловым, не говоря о других, также предоставивших этим комитетам возможность проведения необходимой пропаганды в частях под их командованием. Алексеев уже давно контактировал с Гучковым, втайне содействуя всем своим авторитетом в армии ходу последующих событий».

В 2.30 2 марта Рузский связался по телеграфу с Родзянко, их разговор продолжался до 7.30 и одновременно передавался в Ставку Алексееву. Рузский сообщил, что царь решил уступить оппозиции и выпустить манифест об учреждении парламентарной монархии с правительством, ответственным перед Государственной думой. Однако Родзянко заявил, что согласие на ответственное министерство запоздало, и высказался за отречение Николая II в пользу сына — Алексея Николаевича, при котором регентом должен был стать брат царя Михаил Александрович.

Утром 2 марта Алексеев из Могилева обратился к главнокомандующим фронтами и командующим флотами — его телеграмма содержала пересказ разговора Рузского с Родзянко. Сам Алексеев высказывался за отречение: «Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения».


Николай II (в центре) задолго до отречения попал во вpаждебное окружение своих генералов. Справа — начальник штаба Михаил Алексеев, слева — генерал-квартирмейстер штаба Михаил Пустовойтенко. Ставка верховного главнокомандующего, 1915 год
Фото: РИА Новости
Рузский во Пскове отправился на доклад к Николаю II и рассказал ему о своем ночном разговоре с Родзянко и телеграмме Алексеева. Император согласился подождать мнения своих командующих.

После 14 часов Рузский получил телеграмму от Алексеева, в которой воспроизводились ответы Николая Николаевича (главнокомандующего Кавказским фронтом), Брусилова (Юго-Западным) и Алексея Эверта (Западным). Все высказывались за отречение. «Всеподданнейше докладывая эти телеграммы Вашему императорскому величеству, — обращался Алексеев к Николаю II, — умоляю безотлагательно принять решение, которое Господь Бог внушит Вам». По получении телеграммы Алексеева Рузский направился к императорскому поезду, для подкрепления взяв с собой своего начштаба Юрия Данилова и начальника снабжений Сергея Савича.

В 14.30 в присутствии сотрудников Рузского начался его второй доклад Николаю II, которому генерал дал ознакомиться со сводной телеграммой Алексеева и сам высказался за отречение, будучи поддержан Даниловым и Савичем. После тягостного молчания, вспоминал Рузский, царь объявил, что, «как ему ни тяжко, но в данный момент для спасения родины, России, он решил отречься от престола в пользу своего сына. Регентом же назначает своего брата Михаила Александровича».

Причиной солидарности генерал-адъютантов Николая II с Родзянко было предварительное соглашение руководителей армии и лидеров оппозиции, прежде всего — Алексеева и Гучкова. Подразумевая этот «преступный союз», бывший министр финансов Петр Барк, хорошо знавший Гучкова, писал в декабре 1922 года: «Я ни минуты не сомневаюсь, что план убедить государя императора отречься был заранее разработан этими господами, и что командующие армиями, подготовленные низкой пропагандой, были готовы ко всем случайностям. Ответы этих генералов на телеграфный запрос в роковое число 2 марта были результатом долгой и тщательной подготовки». Безвыходность положения, в которую высокопоставленные заговорщики сознательно загнали своего суверена, эмоционально изобразил главнокомандующий Румынским фронтом генерал Владимир Сахаров, чей ответ на телеграмму Алексеева Рузский получил чуть позже, в 14.50.


Перед тем как подписать отречение в пользу сына, Николай II (в центре, стоит лицом) спросил Александра Гучкова (в центре, стоит спиной), сможет ли царская семья жить в Крыму. Гучков отказал, и тогда царь решил отдать Россию брату
Фото: Fototeca Gilardi/GettyImages.ru
Совет Родзянко об отречении Сахаров характеризовал как «преступный и возмутительный». «Горячая любовь моя к Его величеству, — телеграфировал Сахаров, — не допускает душе моей мириться с возможностью осуществления гнусного предложения, переданного Вам председателем Думы. Я уверен, что не русский народ, никогда не касавшийся царя своего, задумал это злодейство, а разбойная кучка людей, именуемая Государственная дума, предательски воспользовалась удобной минутой для проведения своих преступных целей. Я уверен, что армии фронта непоколебимо стали бы за своего державного вождя, если бы не были призваны к защите родины от внешнего врага и если бы не были в руках тех же государственных преступников, захвативших в свои руки источники жизни армии». В конечном итоге Сахаров, однако, тоже высказался за отречение.

«Что мне оставалось делать, когда все мне изменили?»
Фактически все генерал-адъютанты, начиная с великого князя Николая Николаевича, предали главу государства и своего верховного главнокомандующего, совершив по отношению к нему акт государственной измены. Вспоминая ситуацию, при которой произошло отречение, Николай II рассказывал Анне Вырубовой: «Куда я ни посмотрю, всюду вижу предательство». «Особенно больно» царя поразила телеграмма Николая Николаевича. «Что мне оставалось делать, когда все мне изменили? — сразу после отречения сказал император дворцовому коменданту генералу Владимиру Воейкову. — Первый – Николаша». Не меньшее впечатление произвело на царя поведение Алексеева и главнокомандующих. Николай II говорил Вырубовой о «вероломстве» Ставки и начальника ее Штаба, и вообще «о грязном предательстве Алексеева и других генералов» экс-император отзывался «с большой горечью». «В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого, — записал Николай II в дневнике 3 марта. — Кругом измена и трусость, и обман!»


«Куда ни посмотрю, всюду вижу предательство», — жаловался царь Анне Вырубовой (в кресле); справа — великая княжна Ольга Николаевна, 1915–1916
Фото: Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University, Romanov Family Album
Мнение о том, что Николай Николаевич, Алексеев, Брусилов, Рузский и Эверт нарушили военную присягу и изменили суверену, разделяли многие военные, в том числе и сами виновники отречения. Бывший военный министр генерал Александр Редигер, успешно подавивший революцию 1905–1907 годов, обвинял Алексеева и Рузского в том, что они «не исполнили своего “солдатского” долга в отношении государя». По поводу поведения Николая Николаевича генерал Николай Епанчин писал: «Что же должен был сделать верноподданный генерал-адъютант и дядя государя, получив депешу Алексеева? Он должен был ответить, что он не только не осмелится просить государя об отречении, но воспротивится всеми мерами, даже силою оружия, против тех, кто это сделает». Свое поведение расценивал как предательство Эверт, который осенью 1917 года, беседуя с князем Владимиром Друцким-Соколинским, «не скрывая и не прячась, открыто обвинял себя в предательстве государя». «Я, как и другие главнокомандующие, — говорил Эверт, — предал царя, и за это злодеяние все мы должны заплатить своею жизнью».


Февральская революция начиналась как хорошо срежиссированный спектакль
Фото: Государственный музей современной истории России/репродукция РИА Новости
Перед Николаем II возникла дилемма — либо попытаться арестовать генералов-изменников, которые держали в своих руках нити управления всей армией, и, опираясь на верных генералов не только высшего, но и среднего звена, начать борьбу за власть, а значит — и гражданскую войну, что грозило поражением России в Первой мировой войне, либо — отойти в сторону, пожертвовав собой. Николай II поступил как христианин: «Нет той жертвы, — говорилось в телеграмме царя Родзянко, написанной около 15.00, — которую я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родимой матушки России. Посему я готов отречься от престола в пользу моего сына, с тем чтобы он оставался при нас до совершеннолетия, при регентстве брата моего, великого князя Михаила Александровича». «Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России, — говорилось в телеграмме царя Алексееву, — я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно». Последние слова телеграммы прозрачно намекали на предательство Алексеева. Впрочем, посылку телеграмм Николай II отложил, поскольку узнал, что к нему во Псков из Петрограда едут члены Временного комитета Госдумы — Гучков и Василий Шульгин.

«Расстаться с сыном – это выше его сил»
Алексеев узнал о решении Николая II из телеграммы, отправленной из Пскова в 16.30. «Государь император, — телеграфировал Данилов, — в длительной беседе с генерал-адъютантом Рузским, в присутствии моем и генерала Савича, выразил, что нет той жертвы, которой Его величество не принес бы для истинного блага родины».

После получения этой телеграммы был составлен проект манифеста об отречении. Алексеев попросил директора Дипломатической канцелярии Ставки Николая Базили справиться с Основными законами, на каких условиях императору позволено отрекаться. Базили подал записку, в которой доказывал, что, «если бы император отрекся, он должен был бы передать власть своему законному наследнику — царевичу Алексею». «Я так и думал, — ответил Алексеев. — Теперь приготовьте мне поскорей манифест в этом смысле». Проект манифеста был передан по телеграфу Данилову в 19.40.

В 21.40 начались переговоры Николая II с Гучковым и Шульгиным. В конце беседы, сообщал позднее Рузский, царь намеревался подписать манифест об отречении в пользу цесаревича. В последнюю минуту, взяв перо, Николай II поинтересовался, разрешат ли ему и его семье жить после отречения в Крыму. Гучков ответил, что «это невозможно», поскольку экс-императору «нужно будет немедленно уехать за границу». По воспоминаниям самого Гучкова, он, говоря о необходимости отречения в пользу Алексея, прибавил, что, «конечно, государю не придется рассчитывать при этих условиях на то, чтобы сын остался при нем и при матери, потому что никто, конечно, не решится доверить судьбу и воспитание будущего государя тем, кто довел страну до настоящего положения». Выслушав заявление Гучкова, Николай II сказал, что «ради пользы России он готов на какие угодно жертвы, но расстаться с сыном — это выше его сил», а потому «на это он согласиться не может». После заявления Гучкова Николай II повелел переделать проект манифеста, ранее присланный из Ставки, в смысле передачи престола великому князю Михаилу Александровичу. Этот манифест и привезли в Петроград Гучков и Шульгин утром 3 марта.


Манифест об отречении Николая II проникнут любовью царя к наследнику
Фото: Vizu/Wikimedia Commons
Почему Гучков просто не промолчал, когда Николай II завел речь о возможности оставить сына при себе? Есть основания полагать, что он изначально не хотел отречения в пользу Алексея. В начале 1917 г. из кругов, близких к Некрасову, социал-демократу Николаю Соколову сообщили, что «готовится арест царя с вынуждением отречения в пользу Михаила», и этим руководят Гучков и Терещенко. Более всех от передачи престола Михаилу, а не Алексею, выигрывали республиканцы во главе с Керенским, поскольку такая комбинация создавала легальную предпосылку для немедленного введения республики — достаточно было уговорить отречься Михаила, близкого к оппозиции и не стремившегося к власти, «в пользу народа», то есть Учредительного собрания.


Если бы император Николай II (слева) отрекся в пользу сына Алексея (справа), монархия в России могла бы устоять
Фото: AKG Images/East News
Замена сына братом, отмечал лидер конституционных демократов Павел Милюков, «была, несомненно, тяжелым ударом», нанесенным «судьбе династии». В отличие от Михаила Алексей, как несовершеннолетний, распоряжаться престолом не мог. Поэтому даже при его добровольном согласии на отречение оно оказалось бы недействительным. «Если бы цесаревич был объявлен императором, — говорил Базили французскому послу Жоржу Морису Палеологу 5 марта 1917 года, — никто не имел бы права заставить его потом отречься». Для Шульгина, а значит, и для Гучкова также представлялось очевидным, что Михаил «может отречься от престола», а «малолетний наследник не может отречься», поскольку «его отречение недействительно».

Воцарение цесаревича способствовало бы укреплению монархии, продлив ее существование по крайней мере до совершеннолетия Алексея. Именно поэтому план монархистов из Временного комитета Госдумы, нацеленный на воцарение цесаревича, встретил, по признанию Гучкова, «отрицательное отношение» со стороны «некоторых кругов, стоящих на более крайнем фланге», то есть республиканцев, концентрировавшихся в Исполнительном комитете Совета рабочих и солдатских депутатов. Будучи осведомлен о стремлении руководителей Совдепа свести шансы монархии к нулю, для сохранения обеспечившего победу переворота компромисса монархистов и республиканцев Гучков мог спровоцировать Николая II на отречение в пользу Михаила.


Великий князь Михаил Александрович не стремился к власти. На это заговорщики и рассчитывали
Фото: Russian Pictorial Collection, Hoover Institution Archives/Wikimedia Commons
Гучков содействовал республиканцам, поскольку надеялся играть политическую роль и при республике. Княгиня Вяземская писала, объясняя поведение Гучкова: «Если он не настоял на отречении в пользу маленького наследника, то опять-таки им не руководило ни сострадание, ни добрые чувства к государю, которого он ненавидел, а просто его амбиции росли все выше и выше, и если Совет бы не завладел положением, не оседлал Временного правительства, то было много шансов на то, что Гучков станет первым президентом первой Русской республики».

Неудивительно, что когда утром 3 марта члены Временного комитета Государственной думы и только что образованного Временного правительства собрались у великого князя Михаила Александровича, то только министр иностранных дел Милюков высказался за то, чтобы Михаил Александрович немедленно вступил на престол. Военный министр Гучков формально поддержал Милюкова, но фактически встал на сторону большинства, выступившего под влиянием министра юстиции Керенского за то, чтобы великий князь передал полученную им верховную власть Временному правительству, которое бы довело страну до Учредительного собрания.

«Не знаю, была ли революция?»
Гучков выиграл. Но выиграла ли от этого Россия? Из-за интриг этого авантюриста огромная страна, великая Российская империя, оказалась ввергнутой в смуту. К власти пришло недоношенное Временное правительство, которое должно было довести Россию до Учредительного собрания, но в составе этого правительства оказались одни государственные импотенты, впустившие в Россию (вопреки рекомендациям союзников — Англии и Франции) большевиков — Владимира Ленина и Льва Троцкого. Милюков (пожалуй, самый умный из всех революционных министров) наивно полагал, что сам факт проезда Ленина через Германию дискредитирует его и большевиков; совершенно безумными казались лидеру кадетов и речи Ленина, которые, как считал Милюков, должны были поставить крест на Ленине как на политическом деятеле.


Династия Романовых была низложена благодаря успешному заговору нескольких оппозиционеров
Фото: Three Lions/GettyImages.ru
Но не все граждане свободной России обладали интеллектом Милюкова. В итоге — как кометы пронеслись по политическому небосклону России премьеры Временного правительства — князь Георгий Львов и Керенский. А потом пришел «матрос Железняк», объявивший, что «караул устал», а потому Учредительное собрание «закрыто». А потом большевики заключили с Германией сепаратный Брестский мир, предав союзников и отдав врагу огромные территории. Так закончилась эра псевдосвободы, которую открыл для России Гучков. Так были повергнуты в прах мечтания целых поколений русской интеллигенции, и это произошло по вине ее лидеров. А большевики все решили гораздо проще — раз Февраль 1917-го в отличие от Октября 1917-го сделали не они, значит, Февраль — порождение стихии. На этом пункте сошлись такие антагонисты, как Ленин и Гучков.

«Революция предполагает волю, — записал 25 мая 1917 года поэт Александр Блок — он был близким другом одного из заговорщиков, Терещенко, — было ли действие воли? Было со стороны небольшой кучки лиц. Не знаю, была ли революция?

Отречение императора Николая II от российского престола до сих пор вызывает противоречивые оценки. Удивительно, но монарх огромной России практически не предпринял никаких попыток остаться у власти. И, более того, подавляющее большинство и царедворцев, и министров, и генералов русской императорской армии восприняли это отречение как нечто, само собой разумеющееся и не выступили в защиту своего государя.

Когда 2 марта 1917 года император, чей вагон в то время находился на железнодорожной станции с символичным названием «Дно», подписал Акт об отречении, о верности Николаю II заявили только два генерала русской армии. Одним из них был генерал от кавалерии Гусейн Хан Нахичеванский. Как только он, командовавший в то время Гвардейским кавалерийским корпусом, узнал о том, что Николай II отрекается от престола, он сразу же отправил телеграмму начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу от инфантерии Михаилу Васильевичу Алексееву.



В телеграмме говорилось:

До нас дошли сведения о крупных событиях. Прошу Вас не отказать повергнуть к стопам Его Величества безграничную преданность гвардейской кавалерии и готовность умереть за своего обожаемого Монарха. 2370. 3 марта. 14 ч. 45 м. Генерал-адъютант Хан-Нахичеванский

Однако генерал Михаил Алексеев (на фото) телеграмму царю не передал. В этом не было ничего удивительного, поскольку генерал Алексеев, находясь под влиянием сообщений от правительственных чиновников из Петрограда, самолично убеждал императора отречься от престола. В противном случае, как говорил генерал, власть в стране может перейти в руки крайних сил.

Тем не менее, даже когда генерал Гусейн Хан Нахичеванский узнал об отречении Николая II от престола, он отказался присягать на верность Временному правительству и безуспешно пытался убедить и Великого князя Николая Николаевича также отказаться от присяги. Но не смог.

Гусейн Хан Нахичеванский вообще был очень примечательной личностью. Несмотря на знатное происхождение, пятидесятитрехлетний генерал от кавалерии все свои звания получал заслуженно, своевременно и даже с некоторым опозданием. Гусейн Хан Нахичеванский родился 28 июля (9 августа) 1863 года в Нахичевани Эриванской губернии в семье ротмистра Келбали Хана Нахичеванского и его супруги Хуршид. Гусейн был седьмым из восьми детей Келбали Хана и приходился родным внуком последнему правителю Нахичеванского ханства Эхсан Хану Нахичеванскому.

Будучи выходцем одной из знатнейших фамилий Закавказья, Гусейн Хан в декабре 1873 года, десяти лет от роду, был определен пажом к двору российского императора, а 7 февраля 1877 года зачислен в Пажеский Его Императорского Величества корпус. Учебу в корпусе Гусейн Хан завершил в 1883 году, в двадцатилетнем возрасте, после чего был произведен в корнеты и распределен в лейб-гвардии Конный полк.

С 1885 по 1886 гг. он служил в качестве прикомандированного офицера в 43-м Тверском драгунском полку, а в 1887 году получил чин поручика. В 1893-1894 гг. он командовал полковой учебной командой, а в 1894 году был произведен в штабс-ротмистры. Как видим, не столь и головокружительная карьера – в 31 год Гусейн Хан только получил чин штабс-ротмистра (капитана). Первую серьезную командную должность Гусейн Хан получил лишь в 1898 году, в 35 лет, став командиром 3-го эскадрона и получив чин ротмистра (майора). К этому времени он уже почти 15 лет служил в Конной гвардии, за что в 1899 году получил орден Святой Анны 3-й степени.

Только в апреле 1903 года, в год своего сорокалетия, Гусейн Хан Нахичеванский был произведен в полковники и выполнял обязанности помощника командира полка сначала по строевой части, затем по хозяйственной части. Во время Русско-японской войны полковник Гусейн Хан Нахичеванский командовал 2-м Дагестанским конным полком, затем временно командовал Кавказской конной бригадой, а 24 ноября 1905 года был назначен командиром 44-го драгунского Нижегородского полка. 4 апреля 1906 года он был назначен флигель-адъютантом свиты Его Императорского Величества, а 4 июля 1906 года стал командиром лейб-гвардии Конного полка, в котором когда-то начинал службу. 20 июля 1907 года 44-летний Гусейн Хан Нахичеванский получил чин генерал-майора свиты Его Императорского Величества. 18 апреля 1912 года он стал начальником 1-й Отдельной кавалерийской бригады, а 16 января 1914 года получил чин генерал-лейтенанта и был назначен начальником 2-й кавалерийской дивизии.

Когда началась Первая мировая война, генерал-лейтенант Гусейн Хан Нахичеванский принял командование Сводным кавалерийским корпусом в составе 1-й и 2-й гвардейских кавалерийских, 2-й и 3-й кавалерийских дивизий. Он зарекомендовал себя невероятно храбрым командиром, отвагой которого восхищались и другие военачальники, и рядовые солдаты.

Несмотря на высокий чин и должность, генерал лично участвовал в боях, был ранен. 13 октября 1914 г. генерал-лейтенант Гусейн Хан Нахичеванский был назначен командиром 2-го кавалерийского корпуса, в состав которого входили 12-я кавалерийская дивизия генерал-лейтенанта Алексея Максимовича Каледина и Кавказская туземная конная дивизия генерал-майора великого князя Михаила Александровича. 1 июня 1915 года он был произведен в генерал-адъютанты, а 23 января 1916 года – в генералы от кавалерии.



9 апреля 1916 года генерал от кавалерии Гусейн Хан Нахичеванский был назначен командиром Гвардейского кавалерийского корпуса. Под командованием Гусейн Хана корпус участвовал в боевых действиях Западного и Юго-Западного фронтов, в знаменитом Брусиловском прорыве. Однако в конце 1916 года, когда интендантские службы потеряли способность оперативно подвозить фураж, корпус был переведен в тыл, в район Ровно. Здесь он и встретил известие о Февральской революции в Петрограде и об отречении Николая II от престола.

Гусейн Хан, направляя телеграмму императору, был готов выступить на защиту монархии во главе подчиненных ему частей и подразделений конной гвардии. Это была довольно мощная и хорошо подготовленная сила, а сам генерал пользовался в корпусе заслуженным авторитетом. То есть, он был весьма опасной, по мнению противников монархии, фигурой, поэтому уже 16 апреля 1917 года Верховный главнокомандующий генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов своим приказом отстранил от занимаемой должности в числе 47 высокопоставленных офицеров и генерала Гусейн Хана Нахичеванского. Он был переведен в резерв чинов при штабе Киевского, а затем Петроградского военного округа. Когда произошла Октябрьская революция, Гусейн Хан со своим семейством проживал в Петрограде. Судя по всему, он до конца и не понял, какие потрясения ждали Россию уже в самом ближайшем будущем.

Уже 18 мая 1918 года Гусейн Хана арестовали по распоряжению Петроградской ЧК и поместили в Дом предварительного заключения на Шпалерной улице. Вместе с генералом в этом арестном доме находились великие князья Георгий Михайлович, Дмитрий Константинович, Николай Михайлович и Павел Александрович, а также великий князь Гавриил Константинович. Когда 30 августа 1918 года был убит Моисей Соломонович Урицкий и в тот же день ранен Владимир Ильич Ленин, все арестанты Дома Предварительного Заключения были взяты в заложники.

29 января 1919 года великие князья Павел Александрович, Николай Михайлович, Георгий Михайлович и Дмитрий Константинович были расстреляны в Петропавловской крепости. Судя по всему, вместе с ними расстреляли и генерала от кавалерии Гусейн Хана Нахичеванского. По крайней мере, после этого дня о судьбе генерала более ничего не было известно.

Несмотря на то, что Гусейн Хан Нахичеванский был мусульманином по вероисповеданию, он оказался одним из двух царских генералов, кто до последнего сохранили верность русскому православному императору и отказались присягать Временному правительству. Вторым генералом, кто направил Николаю II телеграмму о верности и готовности выступить на защиту монархии, был командир 3-го кавалерийского корпуса генерал от кавалерии граф Федор Артурович Келлер.

Ко времени описываемых событий генералу Келлеру было уже почти шестьдесят лет. Он был на шесть лет старше Гусейн Хана Нахичеванского и тоже происходил из старинной аристократической фамилии. Как и Гусейн Хан, Федор Келлер все свои чины и должности выслуживал самостоятельно и довольно медленно. В 1877 году, после окончания подготовительного пансиона Николаевского кавалерийского училища, Федор Келлер поступил вольноопределяющимся 2-го разряда в 1-й лейб-драгунский Московский Его Величества полк, участвовал в Русско-турецкой войне. В 1878 году, выдержав офицерский экзамен при Тверском кавалерийском юнкерском училище, Федор Келлер получил чин прапорщика, а в 1880 году был переведен в 6-й гусарский Клястицкий полк, в котором прослужил четырнадцать лет.

В 1887 году, в тридцать лет, он получил чин ротмистра, а в 1894 году стал подполковником в 24-м драгунском Лубенском полку, где в 1897 году занял должность помощника командира полка по строевой части. Чин полковника Федор Келлер получил 2 мая 1901 года, в возрасте 43 лет, заняв должность командира Крымского дивизиона. 16 февраля 1904 года Федор Келлер был назначен командиром 15-го драгунского Александрийского полка, а во время революции 1905 года временно занимал должность Калишского генерал-губернатора, на которой получил известность жестокими расправами над политическими заключенными.

Боевая организация Польской партии социалистов приговорила Келлера к смерти, однако все покушения на жизнь полковника оказывались неудачными. Во время одного из покушений Келлер сумел поймать брошенную революционером бомбу на лету. Но во время второго покушения граф получил контузию и был ранен в ногу, в которой осталось около сорока осколков. 6 ноября 1906 года полковник Келлер получил под свое командование лейб-гвардии Драгунский полк, а в следующем году был пожалован во флигель-адъютанты и получил чин генерал-майора. В 1910 году Келлер был назначен командиром 1-й бригады в Кавказскую кавалерийскую дивизию, затем стал командиром 10-й кавалерийской дивизии и 31 мая 1913 года был произведен в генерал-лейтенанты.

Как видим, граф Келлер, как и Гусейн Хан Нахичеванский, был жестким и отважным командиром и «служивым до мозга костей». Он и представить себе не мог измену присяге. Во время Первой мировой войны генерал-лейтенант Келлер показал себя с самой лучшей стороны, за что был назначен командиром 3-го кавалерийского корпуса и 15 января 1917 года, незадолго до Февральской революции, произведен в генералы от кавалерии.

Генералы, которые не предали Николая II

Как только генерал Келлер узнал об отречении императора от престола, он первым делом убедился в лояльности офицерского и унтер-офицерского состава корпуса, после чего построил все части и подразделения корпуса и объявил:

Я получил депешу об отречении Государя и о каком-то там Временном правительстве. Я, ваш старый командир, деливший с вами и лишения, и горести, и радости, не верю, чтобы Государь Император в такой момент мог добровольно бросить армию и Россию.

Как и Гусейн Хан, Келлер направил императору телеграмму, в которой сообщал о верности престолу своей и своего корпуса. Но эта телеграмма была также перехвачена сторонниками Временного правительства. Прибывший в расположение корпуса генерал Карл Маннергейм пытался уговорить Келлера присягнуть Временному правительству, но получил жесткий отказ. Поэтому он был отстранен от командования корпусом, что воспринял очень горестно, и уехал в Харьков, где находилась семья шестидесятилетнего генерала.

В Харькове генерала Келлера застала и Гражданская война. Он отказался принять предложение генерал-лейтенанта Антона Деникина присоединиться к его Добровольческой армии, так как был убежденным монархистом и не поддерживал господствовавшие среди значительной части деникинцев республиканские настроения. Затем к Келлеру прибыли эмиссары Германии, которые рассчитывали склонить старого генерала на свою сторону и добиться, чтобы он возглавил одну из армий, которые планировала создать Германия для свержения большевиков.

В конце концов, Келлер согласился стать командующим Северной Псковской монархической армией. Гетман Павел Скоропадский, поддерживаемый немцами, предоставил генералу Келлеру огромные полномочия. Но как раз в это время вспыхнуло петлюровское восстание. Когда петлюровцы брали Киев, генерал Келлер во главе отряда из тридцати офицеров и юнкеров пытался держать оборону, однако понимая бесполезность своей затеи, приказал подчиненным снять погоны и разойтись, а сам остался ждать своей участи.Около 4 часов утра 21 декабря 1918 года генерал Келлер и оставшиеся с ним полковник Андрей Пантелеев и штаб-ротмистр Николай Иванов были убиты петлюровцами. Знаменитую шашку генерала преподнесли Симону Петлюре.

Трагически закончились жизни двух генералов, сохранивших верность императору Николаю II. Они не пережили Гражданскую войну и ушли вскоре за монархом, которому сохраняли верность всю свою жизнь.
Илья Полонский

https://topwar.ru/152573-general...nikolaja-ii.html