Русский Легион Чести - 5

Помимо глобальной смены руководства, Временное правительство вводило в армии институт Военных комиссаров (…).
… Комиссары назначаются для содействия реорганизации армии на демократических началах и революционном духе в соответствии с платформой Петроградского Совета и укрепления боеспособности армии; на комиссаров возлагается борьба с всякими контрреволюционными попытками, содействие установлению в армии революционной дисциплины, разъяснение с этой целью недоразумений, возникающих в военной среде, урегулирование взаимоотношений между солдатами и командным составом, не вмешиваясь в оперативные распоряжения командного состава. Комиссар должен быть осведомлен о подготовке и ходе операций и должен быть во всякое время готов развивать свою деятельность в условиях боевой обстановки, подавая, в случае необходимости, пример самоотверженности личным участием в боевых действиях в решающие моменты.
… К сожалению, как показали дальнейшие события, преследуя благие намерения «реорганизации армии на демократических началах», в дальнейшем мера эта привела к прямо противоположному результату — окончательному разложению дисциплины в русских войсках, размещенных во Франции. Но на начальном этапе это было не столь очевидно. Предполагалось рассматривать Военного комиссара в качестве посредника между рядовыми солдатами и офицерским составом полков. Возможно, это могло бы помочь, если было бы принято в равной мере обеими сторонами. Но реорганизация эта начала проводится в крайне неблагоприятное время, после кровопролитных боев в Шампани, о которых было сказано выше.
… Просто так сложились обстоятельства, что одним из связующих звеньев взаимодействия между размещенными во Франции русскими войсками, с одной стороны, и располагавшимся в Париже их руководством (…) оказался прапорщик Николай Гумилев.
Гумилев был включен в эту структуру с первого же дня ее официального утверждения Временным правительством. Но формировалась она постепенно, на протяжении мая — июля 1917 года. 16/29 апреля был объявлен приказ №145 Военного Министра об учреждении в армии комитетов и дисциплинарных судов (…). Именно создание солдатских комитетов в войсках оказалось наиболее неудачным решением, приведшим вскоре к их полному разброду.

В архивных документах (...) удалось выяснить, что, действительно, Сергей Александрович Соколов был Русским комендантом г. Парижа, или Русским штаб-офицером при Военном Губернаторе Парижского округа.

... Так что вполне вероятно, что Соколов оказал протекцию, чтобы Гумилева оставили в Париже...
Но главным, очевидно, было то, что Занкевич сразу понял, что служба Гумилева, младшего офицера и бывшего кавалериста, в Париже будет более полезной и эффективной, чем его отправка на Салоникский фронт в пехоту.
Я думаю, что Занкевич сразу принял решение оставить Гумилева в Париже при Раппе, однако, во-первых, до второй половины июля приказ о назначении Раппа Военным комиссаром из Петрограда не поступил, а во-вторых, большую часть июля Занкевич и Рапп провели в разъездах.
… Рапп направляет прошение Керенскому (...): «Петроград. Военному министру. Прошу назначение мне офицером для поручений прапорщика 5 Александрийского полка Гумилева, командированного Генеральным штабом в Салоники и оставленного в Париже в распоряжении генерала Занкевича. Рапп». Судьба поэта на ближайшие несколько месяцев определена, хотя официальное утверждение на эту должность из Петрограда поступило только в конце августа.

... Стоимость проезда из Лондона до Норвегии (пароходом 1 кл. — 6 фунтов; 2 кл. — 4 фунта; 3 кл. — 2 фунта. Ж/д от Бергена до Гапаранды: 1 кл. — 10 ф. , 3 кл. — 3 ф. 4 шил. "

Из Петрограда регулярно поступали телеграммы о недопустимости задержки офицеров, направляемых на Салоникский фронт. 2 августа Занкевич вынужден опять телеграфировать в Петроград (...): «Исх. 31. 20 июля/2 августа 1917 г. Анаксагор. Петроград (шифром). ОГЕНКВАР. 5-го Гусарского полка Прапорщика ГУМИЛЕВА, направляющегося во 2-ую дивизию в Салоники, оставляю в Париже моем распоряжении. 31 Занкевич».

... Первые несколько недель Гумилев оставался в Париже, и, по-видимому, это было самое свободное время, когда он мог заниматься своими делами, сходными с тем, чем он занимался в Лондоне.

В сети как-то выловил фото того парада (но названное "прогулка" ):

«Корреспондент» этой специфической газеты Николай Гумилев двигался через Скандинавию не спеша, останавливаясь по нескольку дней то в Стокгольме, то в Осло, то в Бергене, это видно из писем. Что для командированного в действующую армию военного не слишком типично.

... Суточные за 6 дней командировки — 360 франков». Из этого документа следует, что Гумилев, вслед за Раппом, также должен был отправиться в лагерь Фельтен уже в первой половине августа. В Фельтен была выведена «лояльная» 3-я Особая бригада, и лагерь этот располагался в 25 км к северу от лагеря Ля Куртин. Поездка, скорее всего, была связана с предстоящим перемещением войск, размещенных на временной, необорудованной стоянке в Фельтене, в лагерь Курно, расположенный рядом с Бордо. Для ориентировки укажем расстояния между теми пунктами, куда перемещались войска, и куда приходилось ездить из Парижа командированным лицам. От Парижа до лагеря Ля Куртин можно добраться через Лимож, до которого по железной дороге около 400 км. От Лиможа до лагеря Ля Куртин на автомобиле около 100 км. От лагеря Фельтен, расположенного в 25 км от Ля Куртин, до лагеря Курно, располагавшегося на юго-западной окраине Бордо, — около 350 км. Напрямую от Парижа до Бордо и Курно по железной дороге — около 600 км. То есть, до любой точки можно было добраться либо за ночь (поездом), либо в течение дня.

Согласно книги Степанова "Поэт на войне",

Парадом тоже назвать сложно, скорее просто прохождение по городу.

... В конце августа лавинообразно начали развиваться события в лагере Ля Куртин. Стало очевидно, что проблему там быстро и мирным путем разрешить не удастся. Поэтому уже заранее, 21 августа, было подано вторичное прошение, на этот раз от Военного Агента во Франции, военному министру Франции (документ на французском языке) (...), в котором запрашивалось продление пропусков Комиссару Временного правительства при русских отрядах во Франции Евгению Раппу и его помощнику младшему лейтенанту Русской армии Николаю Гумилеву. Пропуска запрашивались для свободного передвижения по всем районам, где находятся русские войска, включая поездки на автомобилях (в полученном ранее пропуске поездки на автомобиле не указывались). Позже, в октябре, Рапп и Гумилев еще раз обратятся за пропуском, но уже не за месячным, а за бессрочным, на все время войны. Почти до конца августа Гумилев находился в Париже, фактически, на «птичьих правах». Работая у Раппа, он был только прикомандирован к нему, однако никакой зарплаты не получал. Наконец, 23 августа был объявлен приказ (...): «Приказ по русским войскам во Франции №51, Париж. По части инспекторской. §1. Прапорщик 5-го Гусарского Александрийского полка Гумилев назначается в распоряжение комиссара Временного Правительства и Исполнительного Комитета совета Рабочих и Солдатских Депутатов при русских войсках во Франции. Прапорщику Гумилеву производить сверх содержания суточные деньги в размере по тридцать франков в сутки, считая таковые с 24-го июля с. г. (нов. ст. ), т. е. со времени фактического нахождения в распоряжении г. комиссара. Представитель Временного Правительства Генерал-Майор Занкевич».

Положение Гумилева, по крайней мере, формально, на ближайшее будущее определилось, о чем он тут же сообщил домой. Хотя, как будет видно из документов, попытки отправить его в Салоники предпринимались и позже, почти вплоть до октябрьских событий в России.

«Дорогая Анечка, ты, конечно, сердишься, что я так долго не писал тебе, но я нарочно ждал, чтобы решилась моя судьба. Сейчас она решена. Я остаюсь в Париже в распоряжении здешнего наместника от Временного Правительства, т. е. вроде Анрепа, только на более интересной и живой работе. Меня наверно будут употреблять для разбора разных солдатских дел и недоразумений. Через месяц наверно выяснится, насколько мое положение здесь прочно. Тогда можно будет подумать и о твоем приезде сюда, конечно, если ты сама его захочешь. А пока я еще не знаю, как велико будет здесь мое жалованье. Но положение во всяком случае исключительное и открывающее при удаче большие горизонты.
...Я здоров и доволен своей судьбой. Дня через два завожу постоянную комнату и тогда напишу адрес. Писать много не приходилось, все бегал по разным делам.

Жалованье и добавочные: Жалованье с 1 мая по 1 сентября из оклада 61 р. и добавочных за то же время из оклада 10 руб. в месяц, с 50% надбавкой (аттестат за №8354 и приказ по Русским войскам во Франции №51, §1); всего — 426 руб. (То есть, Гумилев получал жалованье — 61 руб. в месяц; 10 руб. добавочных, как семейный офицер; 50% надбавки за службу в отряде (36 рублей 50 копеек). Общая его зарплата составляла 106 рублей 50 копеек в месяц, что в переводе на французские деньги соответствовало 284 франкам. )

... 21 августа президиум Отрядного комитета, в ответ на полученную от Раппа телеграмму, объявляет (...): «Комитетам всех полков. Комиссар временного Правительства Рапп желает видеть и говорить с президиумом полковых и председателями ротных комитетов, почему Отрядный Комитет и просит их пожаловать в помещение Комитета сегодня 8-го (ст. ст. ) августа к 4 часам дня. Президиум».
На следующий день, в протоколе заседания Отрядного Комитета от 9/22 августа 1917 г. сказано (...): «<…> По п. 8. Принять внеочередное заявление пригласить Комиссара Временного Правительства к 9 ч. вечера в Отрядный Комитет для дачи объяснения о положении Ля Куртинского дела».
Создается впечатление, что миссия комиссара в лагерь Курно оказалась не слишком успешной, о чем говорит письмо Занкевичу от 13/26 августа334, в котором Рапп, после посещения лагеря Курно (La Courneau) жалуется, что к нему плохо отнеслись — не было знаков внешнего внимания и почтения.

... Рассказ о событиях в Ля Куртин мне хочется завершить воспоминаниями одного из очевидцев событий, опубликованными в эмигрантской прессе. Рассказ Константина Райна так и называется — «Ля Куртин» (...):

... На наблюдательном пункте, что был сооружен на небольшом холме, под ветвями деревьев, в эти минуты, стояла молча группа русских офицеров и в тот момент, когда с площадки лагерной неслась со свистом залихватским песня, со стороны деревни стали бить отчетливо часы; все замерли и в тот момент, когда послышался удар десятый и последний башенных часов, наш батарейный командир, махнув рукой отрывисто, но внятно произнес жуткую команду — „огонь“.
И сразу же раздался выстрел. „О, Господи, спаси Россию и наших русских дураков“, — сказал стоящим рядом с ним, нам незнакомый офицер, смотревший в бинокль, когда над головами музыкантов взорвалась шрапнель! Это был Николай Степаныч Гумилев…(...)