Мировые Кризисы. Военные, политические, экономические…

Цикличность как основа мироздания
Мысль о том, что все в мире повторяется, возникла задолго до появления исторической науки в ее современном виде. Еще древние египтяне сформировали концепцию о цикличности всего сущего. Затем эти идеи «подхватили» жители Древней Греции, а в XIX веке их развили такие философы как Артур Шопенгауэр и Томас Браун. О цикличности нам также говорят календари майя, ацтеков, инков и многих других народов мира.

Тезис о вечном повторении хорошо раскрыт в индуизме. Здесь существует такое понятие как сансара – круговорот рождения и смерти в мирах, ограниченных кармой. Вселенная, согласно верованиям древних индусов, существует лишь на протяжении «дня Брахмы» – бога творения. Один такой день исчисляется примерно 4320000 лет (по другой версии 311040000000000 лет). С наступлением «ночи Брахмы» она исчезает, а затем появляется вновь, когда приходит новый день.

Религия вообще склонна к подобным «повторениям». Если верить Библии, человечество уже пережило один конец света (Всемирный потоп), а в будущем нечто подобное повторится вновь, теперь уже в виде так называемого Судного дня.


Цивилизация: рождение и гибель
Историю человечества сложно представить линейной и последовательной. В тот или иной отрезок времени на вершине развития находились разные цивилизации, вершившие судьбы мира и двигавшие человечество вперед. Например, захватническая политика Александра Македонского привела к распространению во многих регионах мира высокоразвитой эллинистической культуры. Если смотреть на Новое время, можно вспомнить Гражданский кодекс Наполеона, легший в основу правовых документов множества государств и похоронивший архаичные феодальные порядки.

Расцвет могущественной цивилизации нередко становился точкой отсчета нового исторического периода, и наоборот: ее гибель может ознаменовать собой наступление «темных» веков. Нечто подобное мы могли видеть на примере Римской империи, крушение которой в 476 году н.э. считается началом Средневековья в Западной Европе.

В силу всего вышесказанного вопрос цикличности истории сначала уместно рассмотреть на примере отдельно взятых цивилизаций. Выводы о том, что каждая из них имеет несколько этапов своего развития, отстаивали такие известные исследователи как Арнольд Тойнби. Оригинальный подход предложил российский ученый Валентин Александрович Мошков. Историю стран и народов он видел в качестве непрерывного ряда циклов, которые длились по 400 лет. Причем каждый из них, в свою очередь, делится на два равных 200-летних цикла, знаменующих упадок и возвышение.

И хотя взгляды этих ученых часто критикуют, многие исследователи все же выделяют в истории каждой цивилизации четыре этапа: зарождение, развитие, расцвет и угасание. Зарождение обусловлено формированием некоей объединяющей социальной философии. Следующий этап – развитие, связан с появлением целостного социального порядка и наличием в обществе определенных базовых ценностей, переставших быть уделом кучки маргиналов. Расцвет цивилизации, кроме качественного роста во всех сферах, может быть ознаменован созданием империи и агрессивной внешней политикой. Однако сколь бы сильным ни было государство – его все равно ожидает крах. На этапе угасания резко обостряются социальные экономические и политические противоречия. Все сложнее становится поддерживать высокий уровень образования и науки. На этом этапе империя становится очень уязвимой – как для внешних врагов, так и для внутренних неприятелей (к числу которых, например, могут относиться ранее порабощенные народы).


«За» и «против»
Если верить сторонникам циклического подхода, каждая из цивилизаций проходит все четыре этапа перед тем, как уйти в небытие. Обычно насчитывают несколько десятков таких культур. Арнольд Тойнби выделил в истории 21 цивилизацию, включая православную культуру периода Восточной Римской империи и «новую» православную цивилизацию России.

Кстати, эта классификация была очень тепло воспринята славянофилами, желающими доказать «фундаментальную разницу» между западной и русской культурой. Нам такие различия кажутся эфемерными, ведь Россия развивалась под огромным влиянием Запада. Однако эти выводы совсем не говорят о том, что каждый россиянин чувствует себя частью западной культуры. Скорее, как показывают последние события, все с точностью наоборот. Данный пример хорошо иллюстрирует, сколь размытыми могут быть границы двух цивилизаций.

И это лишь одна из возможных трудностей цивилизационного подхода. Другие из них также вызваны уникальными обстоятельствами, с которыми сталкивается та или иная культура, та или иная цивилизация. Например, закат Минойского государства в 1400-х годах до н. э. был вызван природной катастрофой – сильнейшим извержением вулкана. Следовательно, мы не знаем, как бы сложилась его судьба, не будь этого катаклизма, и не можем однозначно судить о циклах его развития.

При этом крупнейшие империи едва ли могли пасть жертвой одного природного катаклизма или быть захваченными неприятелем. Такие прецеденты в истории есть, но они, скорее, исключение из правил. Приведем пример: официальной датой краха Римской империи считают 4 сентября 476 года н.э., когда вождь отряда варваров Одоакр сверг с престола последнего императора Ромула Августа и сам стал королем Италии. Однако ни свержение императора, ни разграбление Рима варварами не были бы возможными без затяжного социально-экономического и политического кризиса. В последние годы территория государства сократилась до размеров современной Италии. Очень сложной была ситуация с армией. Если образ дисциплинированного легионера в сверкающих доспехах еще можно соотнести с расцветом империи, то к моменту ее заката он был уже не актуален. Тогда на страже Рима стояли варвары-наемники, чьи ценности сильно отличались от римских, а уровень дисциплины и оснащенности зачастую оставлял желать лучшего.

С похожими трудностями к концу своего цикла сталкивалась каждая из империй. К этому моменту некогда доминирующие в обществе идеи окончательно утрачивали свой вес, а экономика не обеспечивала потребностей растущего населения. Само существование государства уже не рассматривалось в качестве ценности, и никто из его жителей не хотел воевать и уж тем более умирать за него.

Что-то похожее случилось в 1991-м, когда рухнул Советский Союз. Некогда великая держава канула в Лету отнюдь не из-за происков внешних врагов: такого монстра как СССР в принципе нельзя было победить силой. Его крах произошел в силу глубочайшего внутреннего кризиса – как идейного, так и экономического.

Таким образом, разные цивилизации, вне зависимости от времени их появления и продолжительности существования, действительно проходили через несколько циклов. Среди них зарождение, развитие, расцвет и смерть. Особняком стоит Китай, который неоднократно в своей истории переживал подъемы и спады. Достигал высочайшего уровня развития, а затем утопал в крови междоусобных войн. Единый Китай существует и поныне, а первое централизованное государство на его территории было создано Цинь Шихуанди более 2 тыс. лет назад. Однако многие другие империи пали, и возродиться из пепла им было уже не суждено.


Куда человечество путь держит
Но что будет со всей человеческой цивилизацией в целом? Будет ли она вечно переживать периоды расцвета и заката, рождения и гибели культур? Возможно, но это будет лишь частью истины. Сложно себе вообразить, например, возврат к правовой и административной системе, действовавшей в Западной Европе в Средние века. И едва ли мы в XXI веке станем свидетелями войн, аналогичных тем, которые велись в прошлом столетии. В последнем случае свою роль играют два фактора: во-первых, технологии достигли такого уровня развития, при котором война двух мощных держав грозит уничтожить всю жизнь на планете (и это является сдерживающим фактором). Во-вторых, цивилизованные страны научились решать между собой вопросы мирно, без кровопролития.

Здесь также важно отметить наличие единых для государств постиндустриального мира ценностей, появившихся в результате социокультурной эволюции последних веков. Сюда входят такие базовые ценности как права человека и уважение к свободе слова. Их носителями являются не только европейцы и американцы, но и многие народы, включая сотни миллионов представителей среднего класса стран Восточной и Юго-Восточной Азии. Станет ли либеральная демократия западного образца конечной точкой эволюции человеческой цивилизации или же она погибнет вместе с политическим влиянием Запада – неизвестно. Долговременный прогноз вообще вещь неблагодарная.

Подведем итог. Тезис о повторяемости истории имеет право на жизнь, но его не стоит воспринимать слишком буквально. Ни одно из событий мировой истории не повторяется «один в один». А уж тем более спустя многие столетия, за которые в мире произошло множество структурных перемен. Нужно осторожно относиться к высказываниям в духе «мы через это уже проходили». Во многих случаях они используются в качестве орудия пропаганды.

Газета Berliner Zeitung выстрелила оглушительным инсайдом. В ней дословно говорится, что партия "Зеленых" под руководством министра энергетики Роберта Хабека, который является ее сопредседателем, умышленно фальсифицировала отчет правительственной комиссии относительно эксплуатации остававшихся на тот момент в строю атомных электростанций и осознанно исказила масштаб влияния остановки реакторов на энергосистему страны. Все это, как пишут авторы, привело к убийственному энергокризису, в процессе которого стоимость электроэнергии для потребителей (и особенно промышленных) выросла в три-четыре раза, спровоцировав каскадное схлопывание реального сектора и массовое бегство крупного бизнеса в США и страны АТР.

В двух словах напомним сюжет этого политического триллера, густо замешанного на обмане.

К концу 2023 года Германия подходила в весьма плачевном экономическом состоянии, ибо Берлин по собственному почину разорвал почти все связи с Россией и, как субмарина, набирающая воду в балластные цистерны, плавно погружался в темноту кризиса финансового и энергетического. Впервые за многие десятилетия страна перестала экспортировать электричество, превратившись в вечно голодного покупателя. Немецкий блок "Зеленых", также известный как "Союз 90", активно лоббировал остановку трех последних атомных энергоблоков. Чтобы создать видимость объективности, для проведения технического аудита были приглашены специалисты из Массачусетского технологического университета (MIT) — перед ними была поставлена задача оценить критичность трех работающих энергоблоков для энергосистемы государства и смоделировать реакцию экономики в случае их остановки.

Американцы, к слову, отработали предельно объективно. В заключении, представленном на промежуточное рассмотрение, черным по белому было сказано, что в настоящий момент остановка трех энергоблоков на АЭС Isar 2 (в Баварии), Emsland (в Нижней Саксонии) и Neckarwestheim 2 (в Баден-Вюртемберге), вырабатывающих порядка 30 миллиардов киловатт-часов, приведет к непрогнозируемым последствиям. Результаты практического моделирования показали, что заменить выпадающие 11 процентов всей генерации за счет возобновляемых источников физически невозможно.

Хабек из каждого утюга самозабвенно врал, что к 2030 году не менее 80 процентов всего немецкого электричества будет вырабатываться на базе ВИЭ, а на столе у него лежал доклад MIT, где говорилось, что для замены лишь одного атомного реактора потребуется не менее трех тысяч ветрогенераторов, под которые придется выделить не менее 500 квадратных километров земель с подходящим ветровым режимом. Там же говорилось, что остановка АЭС потребует строительства новых терминалов для регазификации СПГ, что, в свою очередь, усилит зависимость от внешних источников — прежде всего от США и Катара, а пока они будут строиться, затыкать энергетические дыры придется с помощью угольных электростанций. Тех самых, которые пресловутые "Зеленые" с помпой массово закрывали чуть раньше.

Выводы комиссии просочились в широкую прессу, но Хабек и его экологичные деревянные солдаты их всячески нивелировали, погребая под слоями бесконечной говорильни, манипуляций и откровенной лжи. Чтобы проверить эффективность промывания немецких мозгов, информационное агентство DPA в это же время заказало социологическому институту YouGov исследование на тему, поддерживает ли население остановку трех последних АЭС: 33 процента опрошенных немцев высказались за продление срока эксплуатации атомных станций на любой технически допустимый период, 32 процента — за продление с ограничением по времени и лишь 26 процентов поддержали остановку атомных "горшков".

Результаты опроса общественного мнения были опубликованы 10 апреля, но "Зеленым" в Берлине было совершенно плевать — и 15 апреля Германия официально завершила свою 60-летнюю историю как государство мирного атома.

Было это совсем недавно, а потому в памяти свежа мрачная эпитафия, которую по поводу произошедшего произнес бывший глава наблюдательного совета крупнейшей немецкой энергетической компании EON. Карл-Людвиг Клей обвинил Хабека и компанию во лжи, так как потерянные 4,4 гигаватта установленной мощности заменить нечем, а все разговоры об опасности АЭС и невозможности продления срока их эксплуатации — это умышленная и вредоносная ложь.

В тот момент было непонятно, удержится ли при власти Шольц и его клевреты, а потому осторожная пресса спустила это заявление на тормозах, не педалируя неудобную тему и некрасивые выводы.

А ведь уже тогда медной рындой прозвенели ключевые цифры. В момент, когда министр по защите окружающей среды Штеффи Лемке торжественно объявляла о начале новой энергетической эры, стоимость производства одного киловатт-часа на немецкой АЭС составляла два евроцента, а на ТЭС — более 20, то есть в десять раз дороже. Но реакторы все равно были остановлены.

Прошло неполных два месяца, и в Сеть попадает запись выступления Теодора Веймера, сделанная на встрече представителей крупного германского бизнеса. Глава Deutsche Börse AG — одного из крупнейших биржевых холдингов — характеризует политику министра экономики (все того же Хабека) как катастрофу и призывает промышленников "восстать против правительства". Для понимания: в состав Deutsche Börse AG входит целая плеяда современных и высокотехнологичных предприятий, охватывающих сферы от разработки программного обеспечения до торговли криптовалютами. Но самое вкусное в этом пироге то, что в холдинг входит энергетическая биржа EEX со штаб-квартирой в Лейпциге. Это крупнейшая в Европе площадка, где торгуется электроэнергия в объемах порядка шести-восьми миллиардов киловатт-часов в год. То есть Теодору Веймеру бесполезно рассказывать об умопомрачительных успехах немецкой экономики и энергоперехода — он знает реальные цифры. Согласитесь, на этом фоне призывы восстать против правительства в Берлине звучат особенно колоритно.

Популярный афоризм утверждает, что каждый народ заслуживает то правительство, которое имеет. Германия в лице рядовых жителей и крупного бизнеса, много лет поддерживавших политику действующих властей, в полной мере заслужила реформы имени Шольца.

Хелен Эндрюс (Helen Andrews)

Свою первую колонку для Free Press историк Нил Фергюсон начал с громкого заголовка “Теперь мы все советские”. Его сравнение США образца 2024 года с Россией 1987 года многих покоробило — в частности, главреда The DispatchДжона Голдберга и блогера Ноа Смита, но их критика в адрес Фергюсона бьет мимо цели. Единственный недостаток его статьи в том, что он, наоборот, сгладил углы.

По Фергюсону сходства между современной Америкой и позднесоветской Россией таковы (если свести статью к простому списку тезисов): геронтократическая власть; раздутое правительство; отсутствие доверия к институтам; высокая смертность; и “причудливая идеология, в которую никто по-настоящему не верит”.

Все это веские доводы, но в каждом конкретном случае Фергюсон здорово их смягчает.

Возьмем, например, экономику. Неужели самое “советское” в современной Америке то, что наш федеральный дефицит по прогнозам превысит 5% ВВП, как отмечает Фергюсон? Он сетует, что промышленная политика администрации Байдена фактически свелась к “вмешательству федерального правительства в принятие инвестиционных решений”.

Разумеется, все это пустяки по сравнению с тем фактом, что шестая часть американской экономики уходит на здравоохранение, где как с огоньком рассказывает в недавней статье Джуд Руссо из The American Conservative, все цифры — сплошная подтасовка. Через страховщиков и больницы текут огромные средства, однако цены на их услуги не только бесполезны, но даже нереалистичны. Что мы имеем за то, что посвятили столь огромную часть нашей экономики медицине? Случайные чудеса, множество “перелеченных” восьмидесятилетних стариков и регулярный уход по взвинченным ценам.

Высшее образование — еще один кошмар на вершине американской экономики. В этой сфере заняты в общей сложности четыре миллиона человек, а задолженность по студенческим кредитам и вовсе дошла до 1,6 триллиона долларов, однако непрофессионалу невдомек, создается ли в ней стоимость, сообразная расходам, не говоря уже о прибавочной. Как и здравоохранение, высшее образование выдает считанные чудеса —в том числе передовые исследования или блестящие научные выводы — но их затмевает огромная армия функционеров, чья польза для общества, откровенно говоря, отрицательна. Любой скажет вам, что система прогнила, однако школы по-прежнему выжимают из родителей среднего класса все до последнего гроша.

На какие еще отрасли, помимо медицины и образования, политики делают ставку для процветания штатов и городов? На легализацию “травки” и азартных игр. Именно к этому сводится план Нью-Йорка, как восполнить дефицит доходов после пандемии. Многие штаты делают ставку на тотализатор, видя в нем источник новых налоговых поступлений. Но даже если эти “порочные” отрасли действительно столь же доходны, как сулят их сторонники (а данные показывают, что это отнюдь не так), они все равно пагубны, поскольку общий вред перевешивает пользу.

Сущность позднесоветской экономики отнюдь не в том, что государство играет непомерную роль. А в том, что среднестатистический гражданин смотрит вокруг и думает: “Так долго продолжаться не может”. Вся система — бред и “липа”. Вот почему Фергюсон заблуждается, ища доказательства своих тезисов в бюджетных прогнозах вместо таких отраслей, как здравоохранение и высшее образование, которые не капиталистические и не социалистические в чистом виде, а уродливые гибриды из их худших свойств.

Фергюсон справедливо называет симптомом упадка Америки так называемую “смертность от отчаяния”. Но одному ключевому термину места в его колонке не нашлось: это “уровень рождаемости”. Между тем это главный признак того, что американское общество утратило волю к самосохранению. От снижения продолжительности жизни белых американцев, выявленного Ангусом Дитоном и Энн Кейс, еще можно отмахнуться как от некоего временного заскока и следствия конкретных политических просчетов, включая неоправданно широкое назначение опиоидных препаратов. То обстоятельство, что в европейских странах аналогичного падения не наблюдалось, позволяет предположить, что причины действительно могут быть уникальны для Америки — и к тому же вполне устранимы.

Снижение же рождаемости — проблема гораздо серьезнее. И она проявляется везде, куда только дотянется либерализм. Очевидно, это встроенный побочный эффект нашей системы. За ним стоит глубокий нигилизм и тяга к забвению — ничуть не меньшая, чем алкоголизм или самоубийство. И никто даже понятия не имеет, как с этим побороться.

Идеологическая опора советской Америки (подобно коммунизму во времена СССР), — это, очевидно, “многообразие, равенство и инклюзивность”. Здесь Фергюсон снова указывает в правильном направлении, но опять же останавливается на полпути. Он противопоставляет идеологические посулы (“продвижение ранее бесправных расовых и сексуальных меньшинств”) реальности (программы пресловутого многообразия, равенства и инклюзивности “никак не помогают обездоленным меньшинствам”).

Это один из недостатков господствующей идеологии. Но, разумеется, проблема посерьезнее (поистине позднесоветская по своей природе) в том, что через полвека средний американец больше не сможет рассчитывать ни на то, что ему окажут элементарную медицинскую помощь, ни на то, что самолеты не начнут падать с неба.

Разумеется, потребуются десятилетия, чтобы результаты проявились сполна, но это неизбежное следствие всеобщего упадка стандартов из-за повсеместного внедрения многообразия, равенства и инклюзивности. Советская экономика тоже процветала десятилетиями, несмотря на присущие ей перекосы, и даже почти все время обеспечивала рост уровня жизни. В этом и заключается главная беда позднесоветского периода: все видели приближение катастрофы, но ни у кого не было сил ее остановить.

Нам нравится успокаивать себя тем, что, окажись мы действительно в позднесоветской ситуации, уж мы бы тут же это осознали. Вспомните, как ошеломил Бориса Ельцина визит в американский супермаркет. Слишком силен оказался контраст между капиталистическим изобилием и пустыми полками дома. Сегодняшние американцы на такое посетовать не могут, говорят оптимисты. Но и это совершенно не исключено — просто спросите людей, возвращающихся из Восточной Азии с впечатлением, что, там, по крайней мере, все работает.

Но оставим на минутку эти сравнения, ведь впечатления путешественников отчасти сродни потемкинской деревне. Куда важнее — то, что средний советский гражданин прекрасно знал, что его потребительские товары уступают по качеству американским, но мог успокоить себя тем, что сама система гораздо лучше и справедливее. Еще в 1959 году, задолго до поездки Ельцина в Техас, развернулся знаменитый “кухонный спор” между тогдашним вице-президентом Ричардом Никсоном и премьер-министром Никитой Хрущевым. Американская национальная выставка в Москве продемонстрировала массу экономящих время устройств, которыми активно пользовались наши домохозяйки. Однако реакцией российской общественности стало отнюдь не восхищение, а издевательство.

“Это национальная выставка огромной страны или прилавок универмага? Где американская наука? Где американские средства производства? Нам, что, полагается судить о них по всем этим газонокосилкам?” — риторически спросила газету “Известия” одна женщина.

“Неужели вы думаете, что наш умственный кругозор ограничивается сугубо повседневной жизнью? Где же ваша промышленность? Мы ждали, что американская выставка покажет нечто грандиозное вроде советских спутников… а вы, похоже, рассчитывали поразить нас блеском своих сковородок”, — написал один советский гражданин в книге отзывов.

Тот же довод изрек и сам Хрущев: “А у вас нет такой машины, которая бы клала еду в рот, пережевывала ее и проталкивала дальше? Многие штуки, что вы тут нам показали, интересны, но не нужны в жизни. Они бесполезны. Это просто безделицы”.

Семь десятилетий спустя эти замечания американскому читателю покажутся неубедительными и притянутыми за уши. Но вместо того, чтобы почивать на лаврах, давайте взглянем на самих себя.

Подумайте о местной сети магазинов CVS или Target. Если вы живете в большом городе, то многие товары, от дезодоранта до стирального порошка, находятся под замком. Но при всех мерах предосторожности воришки по-прежнему бродят по проходам, нагло набивают мешки и уходят безнаказанными. Это лишь одна из многих причин, почему ходить за покупками в Америке стало неприятно — помимо инфляции и снижения качества товаров.

Если бы на эти проблемы указал иностранец и сказал вам, что там, откуда он приехал — будь то в Москве, Пекине или Дубае — дела обстоят гораздо лучше, что бы вы ему ответили? Разумеется, всем вышеприведенным критическим замечаниям можно найти оправдания. Бытовое раздражение можно списать на издержки стремления к высокой и достойной цели. Но обдумывая компромиссы, которыми оправдываются недостатки вашего города, остановитесь и поразмышляйте: что, если ваши оправдания столь же “убедительны”, как у женщины из “Известий”?

Хелен Эндрюс — старший редактор The American Conservative и автор книги “Бумеры: сулили свободу, а привели к катастрофе”. Публиковалась в The Washington Examiner, National Review, The New York Times, The Wall Street Journal, First Things, The Claremont Review of Books, Hedgehog Review и других изданиях, а также работала в аналитическом Центре независимых исследований в Сиднее https://www.theamericanconservative.com/you-have-no-idea-how-soviet-we-really-are/