Выпускники Николаевской Академии Генерального штаба на службе в РККА - 2

В средине октября 1914 г., не помню точно день и место, где это было, но во всяком случае в то время, когда наша доблестная пехота 2-й армии ген. Шейдемана быстро пресле­довала отступавших от Варшавы немцев, а мы, конница, спешили перегнать нашу пехоту, чтобы выйти вперед, я почему-то очутился на платформе какой-то маленькой станции в районе Лодзи. К своему удивлению и радости я вдруг столкнулся на этой платформе с Генера­льного штаба полковником Марковым, нашим преподавателем тактики в Академии. К нему мы относились всегда хорошо, как и вообще ко всем нашим «тактикам», которые поддерживали полковника Головина в проведении новой системы нашего военного обучения, «младотурецкой», как ее окрестили наши многочисленные противники, вроде профессора полк. Баиова, Бонч-Бруевича, да и того же генерала Янушкевича с военным министром Сухомлиновым во главе. В Академии мы с удовольствием слушали рассказы полковника Маркова о японской войне, говорил он всегда горячо, нервно и с пафосом, нам иногда даже казалось, что он немного рисуется, однако он вскоре доказал обратное тем, что был одним из талантливых и храбрейших вождей Добровольческой армии. Встреча наша была мимолетной. Как всегда живой и энергичный, он сразу после того как поздоровался, задает вопрос: «А вы что тут делаете?» Отвечаю ему в шутливой форме, что болтаюсь тут с конницей. «Ну и болтайтесь, — говорит он, — а лучше переходите к нам, будет гораздо полезнее». Куда «к нам» и с какими частями он был в данный момент, расспросить не было времени. Быстро попрощавшись, он побежал отдавать какие-то распоряжения. Меня он узнал сразу, тем более что прошел всего год с небольшим, как я окончил Академию, а к тому же перед самым ее окончанием я случайно сделался «известной личностью» благодаря своему столкновению с профессором военной статистики генералом Христиани. Он хотел мне поставить неудовлетворительный балл, обидевшись на то, что я будто бы с презрением и недооценкой отнесся к решению данной мне его статистической задачи. Наши профессора и преподаватели по тактике, в том числе, конечно, и полковник Марков, у которых я был не на плохом счету, за меня заступились, нажали на Христиани, и он соблаговолил поставить мне семерку, которая хотя и испортила немного средний балл выпускной, но я все-таки из 60 окончивших по 1-му разряду был 11-м. Во второй и последний раз я с полковником Марковым встретился тоже на платформе желез­нодорожной станции в Могилеве, но уже в тяжелые времена, летом 1917 года. Я был в это время начальником штаба 2-й кубанской каза­чьей дивизии в г. Орше, в 70 верстах к северу от Могилева, куда часто приезжал в штаб Походного Атамана, где перед этим служил. При­езжал обыкновенно на нашем прекрасном штабном автомобиле «Мерседес», но иногда и поездом, как было и в этот раз. Только что я вышел на платформу, — мой поезд остановился на втором пути, как по первому, свободному, подлетел на всех парах когда-то элегантный скорый поезд, Киев — Жлобин — Могилев — Орша — Витебск — Петроград. Мне раза два удалось на нем проехать. Теперь я его не узнал. Все крыши вагонов были заполнены массой разнузданных солдат, ехавших, очевидно, самовольно домой в деревню делить землю, в расстегнутых шинелях, плюющих сверху вниз шелухой подсолнухов. Из окон вагонов всех классов тоже выглядывали только солдатские довольные физиономии. Из прицепленного к концу поезда небольшого вагончика 1-го класса торжественно выходит военный министр Александр Федорович Керенский, останавливается посредине платформы и с картинно поднятыми руками, приняв соответствующую позу, обращается к сидящим на крышах солдатам с речью, первые слова которой запомнились мне навсегда: «Вы самая свободная армия в мире…» Что он говорил дальше, не помню, да при окружающем шуме никто его и не слушал. Прошло несколько минут, поезд пошел дальше, платформа быстро опустела и я вблизи себя увидел входящего в вокзальные двери полковника Маркова, догнал его, поздоровался и грустно спросил: «Господин полковник, что же все это значит, долго ли будет продолжаться такое безобразие?»

Марков с неменьшей грустью посмотрел на меня, безнадежно махнул рукой, сочно выругался и быстро пошел к выходу с вокзала. Больше я его уже не встречал.

Эти мои встречи с ним так живо напоминали мне минувшие академические годы, что хочется сказать о них несколько слов. Мы с бо­льшим моим другом, ныне покойным, Генерального штаба генералом Константином Константиновичем Акинтиевским, в то время поручиком Лб. гв. мортирного артиллерийского дивизиона, поступили в Академию в 1910 году. Поселились вместе в 2-комнатной квартире на 5-й Рождественской улице, недалеко от Академии. Для успешного окончания курса Академии решили поставить себе девизом окончить ее по завету Петра Великого: «С легким трудом и малою кровью», но не все, однако, в действительности вышло так, как мы думали и хотели. Крови, правда, не было, мы оба окончили Академию по 1-му разряду с причислением к Генеральному штабу, причем он окончил первым, но труда это стоило большого и нервам досталось порядочно. Не знаю, прав ли я, или мне это казалось, что в нашей Академии была совершенно другая, более официальная атмосфера, казенная, по сравнению с другими академиями, например — с Артиллерийской. Я пробыл юнкером в Михайловском артиллерийском училище три года, оно помещалось в одном здании с Артиллерийской Академией, мы, юнкера, часто занимались в академических лабораториях, многие академические профессора учили и нас, мы чувствовали, что и в Академии, и у нас, отношение их к нам было благожелательное, даже я сказал бы, сердечное. Правда в Артиллерийской Академии, по сравнению с нашей, слушателей было мало и состав был однородный, все они были артиллеристы. В нашей же Академии на 3 курсах было, я думаю, немногим менее 300 офицеров всех родов войск. В 1913 году со мною на третьем курсе было 89 человек, из них 47 офицеров пехоты, 4-кавалерии, 6-казаков, 17-артиллерии и 15-инженерных войск. Окончило по 1-му разряду с причислением к Генеральному штабу — 60 и 1 — без причисления, по 2-му разряду — 28 с правами ношения академического значка и преподавания в учреждениях Военного Ведомства. Кроме того, раз в два года был прием в Академию 6-7 офицеров на геодезическое отделение, которые первый год помимо своих специальных занятий проходили и наш младший курс. Были с нами человек 6 или 7 болгарских офицеров которых мы со второго курса в 1912 году торжественно проводили на турецкую войну. Был и один серб, но на геодезическом отделении. Сербы предпочитали французскую Высшую Школу. Таким образом наш состав слушателей офицеров был и многочисленный и разнообразный породам войск, а, кроме того, с грустью и сожалением должен сказать, что иногда, хотя и не в боль­шом проценте, бывал он и не на должной высоте офицерской чести и морали. Чтобы иметь право держать экзамен в Академию, офицер должен был иметь блестящую аттестацию от командира своей части. Жаль, что, по видимому, эти аттестации не проверялись строго, а может быть и совсем не проверялись более высшими инстанциями. Говорят, бывали случаи, когда командир полка, желая втихомолку и без скандала, не накладывая тень на полк, избавиться от неугодного офицера, предлагал ему мирный уход из полка, поступив в Академию, и давал соответствующую аттестацию. Незадолго до Рождества, начальник Академии генерал Щербачев, благожелательный и во всех отношениях достойнейший генерал, бывший офицер Лб. гв. конной артиллерии, как-то после окончания утренних лекций собирает в ауди­торию нас, младший курс, и держит нам короткую, но горячую и гневную речь. Смысл ее был таков: «Г. г. офицеры, должен вас пре­дупредить, что каждый год, примерно в это время, я получаю ряд анонимных писем, в которых указывается, что такой-то не самостоя­тельно решил задачу, такой-то делает что-то другое несоответствующее и т. д. Я предупреждаю, что анонимные письма не читаю, рву их и бросаю в корзинку. Честь имею кланяться!». Мы вышли подавленные и обескураженные. Кто же эти писаки среди нас? Узнать, конечно, было нельзя. Они, вероятно, выявились после революции, ведь были даже и генералы Свиты, правда не Генерального штаба, которые в такие еще времена, когда им ничто еще не угрожало, срезывали царские вензеля с погон, говоря, что они давно уже давили им плечи.

Первые два года в Академии мы слушали ежедневные лекции по многим военным предметам, по русской истории, одному, по выбору, иностранному языку и в большом количестве решали интереснейшие, хорошо составленные классные тактические задачи. Это не были за­дачи, какие давались раньше с готовым уже решением или на наступление, или на оборону. Теперь давалась общая обстановка и задача, поставленная дивизии. На первый взгляд казалось, что ее можно решать как угодно, и наступать, и обороняться, но от нас требовалось обдуманное и мотивированное решение для выполнения поставленной дивизии задачи, не решать задачу за противника, что он сделает, а прежде всего поставить себе цель, чего я хочу, и тогда решать вопрос, каким способом я могу лучше всего добиться своей цели и лишь тогда обдумать вопрос, как противник может мне помешать и какие меры будут у меня для противодействия ему. На втором курсе ко всему этому прибавилось еще и много задач для решения на дому. Времени свободного не хватало, «с легким трудом» отошло в область предания. Исполнение заданных работ и посещение лекций было обязательно, а неисполнение без уважительных причин считалось дисциплинарным проступком и могло повлечь отчисление из Академии. Экзамены были временем тяжелым и нервным, готовиться к ним в течение года не было времени, предметов было много, так же как и профессоров, каждый из них имел свои особенности и требования, и у нас даже была такая поговорка: «Не знай предмета, а знай профессора», т. е. его особенности, а у иных и чудачества.

Лето было занято съемками и то с серьезными требованиями, инструментальная с кипрегелем, глазомерная — 25 кв. верст, на кото­рой одна лишь пропущенная дорога влекла за собой неудовлетворительный балл, а значит и отчисление от Академии. После съемок — полевые поездки для решения тактических задач в поле. Все это могло иметь на каждом шагу столько мест преткновения и поводов к отчислению, и тут я хочу воздать должное полковнику Головину и его прекрасным помощникам. С ними у нас не было этих мест преткновения, они хотели не резать нас, а научить, создать из нас достойную плеяду их сподвижников, которая внесла бы живую струю новой школы в армейскую среду. С этой большой Головинской группой профессоров мы были тесно связаны, отношения были благожелате­льные и сердечные, мы были увлечены новой школой и как жаль, что она запоздала. Если бы она была введена лет на 30 раньше, чтобы ее прошли бывшие наши командующие фронтами, корпусами и дивизиями, была бы установлена единая доктрина, когда каждый выс­ший начальник в боевой обстановке понимал бы соседа с полуслова, победа была бы на нашей стороне.

А. Керсновский жестоко критикует наших высших начальников, он говорит: «Достойным удивления является не то, что русская армия не могла победить Германию и Австро-Венгрию, а то, что она вообще могла воевать при наличии подобного руководства».

Неприятный случай произошел для меня на одной из полевых поездок. Остановились мы, человек 12 офицеров верхом, на каком-то холмике, вокруг Генерального штаба полковника, нашего руководителя. Прекрасно видна вся окружающая местность, идет разбор тактической задачи. Рядом со мной справа сидит на своем коне поручик Ерарский, лб.-гв. Московского полка. Он плохо видит и потому носит пенсне. Вижу, огромная оса вьется около его уха, и я совершенно инстинктивно хочу ему помочь, чтобы она его не укусила, махнул правой рукой, желая ее отогнать, и о ужас! Он в этот момент случайно повернулся в мою сторону, и я зацепил его пенсне, которое упало на землю между нашими лошадьми. Он сначала растерялся, ничего не понимая, а к тому же и ничего не видел без пенсне. Я сразу же заметил лежащее немного впереди на земле пенсне, осторожно пододвинул коня вперед и, т. к. он был у меня поседлан казачьим седлом, не слезая откинулся направо назад, к земле, схватил правой рукой пенсне, притянулся левой ногой, которая была в стремени, сел опять в седло и передал Ерарскому его пенсне с извинением и объяснением; Никто, кроме стоявших побли­зости 2-3 офицеров, ничего не заметил, а Ерарский, когда разобрался в чем дело и получил в исправности свое пенсне, без которого был как без рук, был в восторге от моей джигитовки хотя и не на карьере, а на месте.

Большим для нас утешением в академическое время было то, что мы, как и все ученики, пользовались рождественскими, пасхальными и небольшими летними каникулами. По какому-то правилу наша батарея не отпустила со мной в Петербург моего казака денщика, и вместо этого я получал деньги на прислугу, а с Акинтиевским переехал и его денщик Тюрин, хороший молодой солдат, который по нашему общему соглашению обслуживал и меня, за что и получал соответствующее ежемесячное вознаграждение. Помню забавный случай с нашим Тюриным. Уезжая как-то на две недели на Рождество, мы попросили нашего близкого приятеля академика, подъесаула Добрынина, изредка, проходя мимо, заглянуть на нашу квартиру и взглянуть, все ли там в порядке, тем более, что мы давно заметили, что наш молодой, румяный Тюрин пользуется большим успехом среди местных дам его круга в нашем районе. Когда мы вернулись из отпуска, Тюрин показался нам каким-то рассеянным и смущенным. Вечером мы навестили семью Добрыниных, и он нам с хохотом рассказывает: «Поднимаюсь я как-то к вам по лестнице на площадку вашего 4-го этажа (лифта у нас, конечно, не было), вижу, — дверь приоткрыта, думаю, ну, значит, Тюрин дома. Вхожу в первую комнату Акинтиевского и вижу картину: Тюрин важно сидит на диване, обняв какую-то молодую девицу. От неожиданности они так и застыли, поднялись только тогда, когда я вошел уже в следующую комнату. Там, за маленьким туалетным столиком Шляхтина сидела другая девица, смотрелась в зеркало и душилась одеколоном. Обе они выпорхнули из квартиры мгновенно. Тюрин стоял смущенный, а я ему только сказал, что расскажу, как он тут веселился, и пошел домой». Мы поняли теперь, в каком состоянии он находился при нашем возвращении, и решили ничего ему не говорить. Погулял от скуки, что же, с кем не бывает, а наказанием ему послужат его пере­живания в ожидании разноса, которого так и не было, мы делали вид как будто ничего не знаем. Он несколько дней еще ходил сумрачным, пока все постепенно не забылось.

3-й год нашего пребывания в Академии не был похож на первые два. Этот год состоял из самостоятельного выполнения нами трех тем, полученных каждым из нас. Лекции на 3-м курсе не читались. 1-я тема была военно-историческая, 2-я — по военному искусству, а 3-я тянулась целый год и состояла главным образом из разрешения большого числа тактических задач и, как небольшой придаток, админи­стративной задачи — доклад корпусного интенданта и немножко военной статистики — описание во всех отношениях того района, где мой корпус будет действовать. 1-я тема, доставшаяся мне, была: «Ляоянский бой» во время русско-японской войны. Помимо официаль­ного описания военных действий в Маньчжурии, надо было отыскать все частные источники, русские и иностранные, имевшиеся в то время, взять все из них, что касалось Ляоянского боя, составить свое описание этого боя и дать личное суждение о нем. В Академии очень интересно читал нам лекции по франко прусской войне 1870 года ген. Данилов (рыжий, как у нас говорилось, в отличие от другого генерала Данилова-Черного). Читал он просто и увлекательно, и мне очень понравилась его система изложения: какова была обстановка, как надо было поступить и как поступали. Я тоже по этой системе построил свою работу. К назначенному сроку мы должны были представить аккуратно отпечатанный на машинке подробный конспект работы, который рассматривался комиссией из двух назначенных оппонентов, и они на этом конспекте отчеркивали то, что я должен через два дня вечером, точно в 45-минутном устном докладе, с необходимыми хорошо вычерченными схемами изложить им и присутствующей обычно всегда многолюдной аудитории.

Для устного доклада мои оппоненты, профессор по общей тактике и тактике пехоты Генерального штаба полк. Юнаков и полк. Ге­нерального штаба, назначенный из Глав, управления Ген. штаба, отчеркнули действие в Ляоянском бою 54-й пехотной дивизии генерала Орлова, которая, принимая участие в наступлении против Куроки к реке Тайцзыхе, заблудилась в высоких гаоляновых зарослях. Между прочим генерал Орлов был раньше профессором нашей Академии. Закончив точно в 45 м. свой устный доклад, построенный по системе: какова была обстановка, как надо было поступить и как поступили, и как из-за неправильного руководства хорошая дивизия, хотя и составленная из призванных старых сроков службы солдат, не по своей вине получила прозвище «орловского бегового общества». Окончив свой доклад, я скромно ожидал своей участи и строгой критики. Критика, конечно, была, но не большая, зато потом, к неожиданности и радости, большая похвала и полковник Юнаков, посоветовавшись с своим соседом, поставил мне 12 баллов.

2-я тема моя была: «Условия для набегов нашей конницы на австрийской границе». Оппонентами были: преподаватель тактики кон­ницы Генерального штаба полковник Матковский и тоже неизвестный нам полковник из Главного управления Генерального штаба. И этот 45-минутный устный мой доклад прошел благополучно, получил 11. Уходя, полковник Матковский, улыбаясь, спрашивает меня: «Какое произошло у вас столкновение с генералом Христиани?». Я сконфуженно ответил, что он, по видимому, не согласился с моими взглядами по некоторым вопросам статистики.

В Академии мы были со всеми в самых добрых дружеских отношениях, но жили, конечно, своими маленькими кружками. В наш кружок с Акинтиевским и Добрыниным входили атаманец Короченцев, добродушный пехотинец с берегов Ледовитого Океана поручик Кронид Зосимович Ахаткин и милейший сапер Георгий Александрович Дубяго, который талантливо и комично нам рассказывал о том, как он готовился к своему точно 45-минутному устному докладу. «Посадил, — говорит, — я за стол своего денщика, положил перед ним часы и, стоя перед ним, излагал громко наизусть заученный доклад, как вдруг, совершенно для меня неожиданно, дремавший денщик громко вскрикивает: «Довольно, вы уже использовали предоставленное вам время!». Приходилось несколько раз сокращать доклад, чтобы вогнать его в 45-минутные пределы и мучить своего бедного оппонента-денщика».

Из многочисленных наших профессоров вспоминаю важного и строгого философа генерала Елчанинова, преподававшего стратегию, симпатичного старого генерала Бобу Колюбакина, как все его за глаза величали, читавшего общую военную историю. Учили мы ее по книжке, а Боба удостаивал нас только одной, лично им прочитанной за целый год, кажется, лекцией, по видимому самый любимый его бой под Бауценом. Про генерала Данилова я уже говорил. Полк. Баиов, лектор, читавший по своим, написанным суконным языком книжкам, такой, казалось бы, интересный предмет как русскую военную историю. Как мы страдали с поручиком Лб.-гв. 1-й артиллерийской бригады Тихобразовым, стоя у доски и обдумывая неудачно вытянутые билеты из Петровской эпохи, во время переходных экзаменов с 1-го курса во второй. Мне попались какие-то «Уставы Вейде», а ему тоже что-то в этом же роде. Не помню, как и что мы плели, тут в нынешних уставах не чувствуешь себя твердо, а где там помнить про уставы при Петре Великом, да еще написанные на старинном языке. Во всяком случае заработали мы с ним по восьмерке, а этот малоценный балл ведь шел нам целиком на средний балл при окончании Академии. Мы с Тихобразовым потом всегда гордо именовали себя «петровцами», как «знатоки» этой эпохи. Свиты Его Величества генерал Гулевич, преображенец, преподавал нам хотя и сухой предмет, администрацию, устройство нашей и иностранных армий, читал очень хорошо и увле­кательно. Запомнились его слова, что наша армия по своему офицерскому составу была одной из самых демократичных. Если не ошибаюсь, в процентах это было так: 25% из дворянского, духовного и других сословий и 75% из крестьянского. Другие отделы администра­ции читал генерал Янушкевич, и я должен сказать, что тоже не плохо, а подчас и интересно. Как и полковник Бонч-Бруевич, он не был душой на стороне нашей новой Головинской школы, и мы не особенно обрадовались, когда еще при нас, после ухода нашего достойнейшего Начальника Академии генерала Щербачева, его место занял генерал Янушкевич. Генерал Витковский, ученый геодезист и математик, жизнерадостный, веселый и большой остряк, читал геодезию и вел курс на геодезическом отделении. По артиллерии академик полковник Гобято. Генерал Зейферт, это была своего рода знаменитость, говорили, что он окончил три академии, но преподавал нам то­пографию, а вернее, как надо правильно чинить карандаши и вычерчивать штрихами карты, хотя в наше время карты вычерчивались уже, как и наша отличная 2-верстная карта, в горизонталях. Главный и ударный его номер были 2-месячные съемки, и беда грозила тем офицерам, которые попадали в те съемочные партии, которыми ведал Зейферт. Тут пощады не было. Маленький, согнувшийся, с белой бородой до земли, он несмотря на свой преклонный возраст бегал по местности, отыскивая ошибки в съемках. Кажется у Куприна есть рассказ о кусте, посаженном перед завтрашней поверкой уже сданной съемки, на которой он был ошибочно начерчен. Наверно, не обошлось тут дело без нашего Зейферта. Наконец два статистика, полковник Медведев, очень скромный и незаметный работник, и генерал Христиани, живой и важный, который в давнее свое время написал большой труд, несколько книг с детальным описанием районов вероятных будущих театров наших военных действий, как, например, передовой театр (левобережная Польша), галицийский и другие Описания были очень детальны до мелочей, до 3-метровых мостиков, и, конечно, они устарели. Он и обиделся, по видимому, на меня за то, что при решении статистической задачи, описывая район действий моего корпуса, я пренебрег многими такими деталями, которые он считал важными, а я ненужными, и заработал семерку.

В конце лета, и в 1911-м, а также 12-м году, после окончания съемок и полевых поездок нам предоставляли развлечение, как я называл, — «пикники». Ездили мы в Ковно для ознакомления с крепостью, вернее со вновь возведенным по последнему слову техники того времени новым фортом. Вторая поездка была для ознакомления с флотом. Мы приехали поездом в Ревель, и там нас сейчас же расписали по военным судам. Я попал одиночкой на миноносец «Охотник». Были маневры, ходили три дня, принимал и я со всей командой оживленное участие в поисках неприятельских подводных лодок. По окончании маневров весь флот вошел в порт Ганге и в этот вечер мы все лихо отплясывали там на летнем балу. На миноносце мне очень понравилось. Было тесно, свободного места и комфорта мало, но зато внутренняя спайка была замечательная. Немного офицеров с командиром и вся небольшая команда составляли одно целое. Даже маленький песик, плававший на «Охотнике», по-видимому, это чувствовал. Когда подавалась команда для купанья, закончены были все предохранительные для этого приготовления, и матросы один за другим бросались в воду, песик приходил в неистовство от охватывавшего его волнения. Он бегал с громким лаем взад и вперед, вероятно, боясь за судьбу каждого бросавшегося в море матроса, и наконец маленькое его сердце не выдержало, и он тоже с разгона бросался за матросами в море, где они его подхватывали на руки.

Хочу закончить свои академические воспоминания сообщением о судьбе, постигшей нашу Академию в революционное время.

Сведения эти я привожу из неизданного еще труда ныне покойного генерала К. К. Акинтиевского: «К истории гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке в 1918-1920 г. г.» Он прошел этот тяжелый поход с адмиралом Колчаком.

Генерал Акинтиевский пишет: «С личностью и деятельностью генерала Андогского связана последняя страница существования Императорской Николаевской Военной Академии, почему для офицеров Генерального штаба она может быть особенно интересна. Приведу здесь все то, что знаю. Как известно, по мобилизации 18 июля 1914 года Академия была закрыта. Слушатели старшего и младшего классов были откомандированы в свои части, а административно профессорский состав получил новые назначения. К 1916 году выясни­лась огромная нехватка младших офицеров Генерального штаба, главным образом вследствие огромного развертывания вооруженных сил Империи. Для исправления этого непредусмотренного в мирное время положения были приняты ряд мер: перевод в Генеральный штаб слушателей старшего класса Академии и ранее окончивших ее курс по 2-му разряду и др. Кроме того, для подготовки строевых офицеров к занятию младших должностей Ген. штаба, осенью 1916 г. в Петрограде, в здании Академии были открыты «Ускоренные Курсы». Во главе курсов был поставлен, насколько помню, ген. Петерс. После 3-месячного обучения, в конце 1916 года был выпущен 1-й выпуск курсов, потом была набрана вторая очередь, при которой и произошел переворот, так называемая февральская «улыбающаяся» революция. Петерс ушел, а на его место Керенским был выбран Андогский (из числа обучавших на курсах). Когда большевики смели правительство Керенского и во главе военного дела стал Бронштейн Троцкий, то Андогский сумел войти в его доверие и остался во главе курсов и имущества Академии. Он продолжал обучение третьей очереди курсантов, набранной во время керенщины, в которую большевики влили часть чинов красных частей. Когда началась эвакуация Петрограда, то Андогский с большевистским комиссаром Мехоношиным эвакуировали курсантов, преподавательский состав, служащих, типографию и вообще имущество Академии (в том числе библиотеку и музей) в Екатеринбург. Здесь их застало летнее выступление чехов (июнь-июль 1918 г.). Когда чехи и белый отряд начали подходить к Екатеринбургу, то Андогский с комиссаром Мехоношиным решили спасаться на запад (к большевикам) и в эшелонах отправились обратно, через Пермь в Казань. Часть профессорского состава и курсантов 3-й очереди во главе с генералом Матковским отказались возвращаться к большевикам, ушли в леса, а затем присоединились к белым отрядам. В Казани Андогскому не повезло. Подполковник Каппель взял Казань и захватил в плен Академию с Андогским во главе. Академия была отправлена в Томск, где в дальнейшем были развернуты курсы 4-й очереди, а над пер­соналом с Андогским во главе назначено следствие по обвинению в работе с большевиками. Это следствие тянулось до середины лета 1919 года, а затем стараниями Начальника штаба Верховного Главнокомандующего генерала Лебедева окончилось ничем. Мало того, в июне главный ответчик Андогский был назначен 1-м генерал-квартирмейстром (оперативным) Ставки. Как только положение Омска заколебалось, Андогский устроил эвакуацию Академии далее на восток. Эшелон Академии 10 дек. 1919 г. проследовал через Иркутск и прибыл в Харбин 9 янв. 1920 г. Здесь поезд простоял до средины марта, а затем, вопреки советам генералов Плешкова и Самойлова, отправился во Владивосток, где с февраля уже распоряжалось «Земское» правительство большевика Медведева. Во Владивостоке Академия разместилась на Русском острове (где до войны была расположена 9 Сибирская стрелковая дивизия), а Андогский начал щеголять в папахе с красной звездой и хлопотать у представителей Москвы об отправке Академии в СССР. Из известного мне академического персонала во Вла­дивостоке были генералы Колюбакин, Христиани, Медведев, Антонович, Коханов (?) и Болдырев, который вернулся из Японии, как только здесь водворился Медведев, и полковник Слижиков. Как ни старался Андогский ускорить отправку Академии в СССР, это было не­возможно, пока мы были в Забайкалье, а японцы оккупировали Приморье. Забегая вперед, скажу, что когда в 1921 году белые произвели новый переворот во Владивостоке и у власти стало сначала правительство братьев Меркуловых, а затем в 1922-м — генерала Дитерихса, то Андогский снова перекрасился и даже был выбран городским головою Владивостока. Когда же осенью 1922 года японцы и армия генерала Дитерихса покинули Приморье, и большевики заняли Владивосток, Академия была отправлена ими по Амурской железной дороге в Москву, но без Андогского. Он в это время оказался в Японии, откуда и прибыл в Харбин. Из перечисленных выше лиц не поехал в Мо­скву только полк. Слижиков, он раньше уехал в Мукден. Прочие же, по дороге в Москву были сняты с поезда и отправлены в Красноярскую тюрьму. По полученным сведениям в этой тюрьме умерли генералы Колюбакин, Христиани, Медведев и Антонович. В Харбине Андогский одно время был директором Реального училища и вскоре скончался.

Это была агония нашей Академии.

Генерального штаба полковник Шляхтин.