Мемуарные источники по истории русско-турецких войн

ОТРАЖЕНИЕ ЛИЧНОСТЕЙ ОФИЦЕРОВ В ИХ МЕМУАРАХ
(на примере воспоминаний о русско-турецкой войне 1828–1829 гг.)
Мемуарные источники представляют собой кладезь инфор-мации, и от исследователя зависит степень её раскрытия и реализа-ции. До недавнего времени отечественные историки рассматривали мемуары преимущественно с фактографических позиций и одной из основных задач ставили выяснение «партийности» их авторов. Параллельно указанный вид источников изучали и представители других наук – литературоведения, культурологии и пр. Однако ка-ждый специалист видел в нём лишь «свою» узкую часть, связанную с его отраслью знаний.
С 1970-х гг. ситуация постепенно изменяется. Учёными начи-нает активно разрабатываться новый подход к мемуарам, который предполагал исследование их как «остатков» породившей их обще-ственной среды, как памятников идейного движения и историче-ской мысли эпохи своего создания . С 1980-х мемуарные источни-ки в СССР стали объектом исследования новых наук – психологии, политологии, социологии. В практику их изучения всё больше вхо-дит междисциплинарный подход, предполагающий использование при анализе методов различных наук. Такой подход позволил рас-крыть новые грани в рассматриваемом виде источников. Это осо-бенно необходимо для историков, поскольку извлечение из мемуа-ров только фактографической информации сужает представление об исторической действительности, делает её односторонней.
Долгое время считалось, что «слабой» стороной мемуаров яв-ляется имманентно присущая им субъективность, так как изложе-ние в них осуществляется под влиянием позиции автора и «прова-лов» в его памяти, что неизбежно приводит к искажению прошедшей реальности. Следует учитывать, что подобная «сла-бость» весьма относительна, так как именно на её основе возможно исследование личности автора мемуаров, его идейно-политических пристрастий и интересов, причин его тенденциозности. Она откры-вает новые горизонты для исследования психологического климата личности и эпохи, влияния различных факторов на формирование мировоззрения человека, его ценностных установок, особенностей восприятия им окружающей действительности как в статике, так и в динамике. По меткому замечанию российской исследовательницы Е.Ю. Блудновой, характерная для мемуаров субъективность только лишь усиливает необходимость научно-критического подхода к ним, но не уменьшает возможность их использования в ис-торических исследованиях и не оправдывает скептической их оценки как недостоверных источников некоторыми историками .
Цель нашего исследования заключается в попытке проследить, как в мемуарах проявляются личностные черты их авторов. В каче-стве источников нами взяты воспоминания о кампании 1829 г. в Европейской Турции генерал-майора А.И. Михайловского-Данилевского и прапорщика Ф.Ф. Торнау.
Насколько нам известно, в научной литературе постановка проблемы, предложенная нами, не встречалась. Вопросы межкуль-турного взаимодействия и взаимовосприятия русских и турок во время войны подняты Б.П. Миловидовым . Это на данный момент единственное исследование по русско-турецкой войне 1828–1829 гг., в котором предметом изучения стали мемуарные источники. Правда, указанного автора занимал лишь их отдельный аспект: отображение взаимоотношений между воюющими народами. В этом смысле им были использованы и воспоминания Ф.Ф. Торнау. Анализируя его рассказы о турках, Б.П. Миловидов допустил, на наш взгляд, некоторые неточности при характеристиках самого прапорщика и его взглядов.
В историческом контексте ценность мемуаров барона была за-тронута в работах С.Э. Макаровой и Г.А. Дзидзария . Они интере-совали их главным образом как биографов, с точки зрения исполь-зования приводимого в воспоминаниях фактажа, касающегося жизненного пути Ф.Ф. Торнау. Что до «Записок» А.И. Михайловского-Данилевского, то они были предметом глубо-кого анализа ещё в меньшей степени. Пожалуй, лишь Л.Г. Бескровный обратил на них пристальное внимание . Но он использовал только воспоминания, относившиеся к войне 1812 г. Информацию генерала широко привлекал в своей работе А.В. Фадеев . Однако она служила лишь иллюстрацией к иссле-дуемой им проблеме.
Воспоминания указанных авторов взяты неслучайно. Несмотря на их однородность в видовом отношении, внутренне они раз-нородны. Общим для работ является то, что оба мемуариста были офицерами, представителями высшего сословия, оба участвовали только в кампании 1829 г. в Европейской Турции, оба писали ме-муары на основе личных наблюдений и рассказов вторых лиц. В какой-то степени их объединяет и то, что оба офицера занимали штабные должности. Однако, это, пожалуй, и есть всё общее, что можно сказать об исследуемых работах. Внутренне и даже внешне это разноуровневые источники, на которых лежит чёткий отпеча-ток личностей авторов. Война стала своего рода знаковым событи-ем, «спусковым механизмом», оставившим у мемуаристов яркие впечатления и «выпустившим наружу» их личностные характери-стики. Поэтому, прежде чем переходить к анализу, необходимо сказать несколько слов о жизненном пути А.И. Михайловского-Данилевского и Ф.Ф. Торнау.
А.И. Михайловский-Данилевский родился в 1789 г. и получил чисто светское образование: он окончил училище Св. Петра в Санкт-Петербурге, пансионат у преподавателя Ж. Мореля, поклон-ника французских философов-просветителей (что отразилось на его мировоззрении), университет в Геттингене. Одновременно он проходил службу в банке и дослужился до чина коллежского сек-ретаря. В 1812 г. он пошёл в петербургское ополчение адъютантом возглавившего его М.И. Кутузова. Занимая штабные должности, А.И. Михайловский-Данилевский участвовал в Бородинском и Та-рутинском сражениях, был тяжело ранен и уехал из армии. В 1813 г. он вернулся по приглашению М.И. Кутузова и состоял при нём, ведя штабную переписку и журнал военных действий. После смер-ти фельдмаршала его переводят в свиту Его Императорского Вели-чества по квартирмейстерской части с переименованием из титу-лярных советников в штабс-капитаны. В августе 1814 г. он был причислен к созданному гвардейскому Генеральному штабу, а в 1815–1818 гг. сопровождал императора Александра І во всех его внешних и внутренних поездках, получив чин полковника и назна-чение флигель-адъютантом. В 1823 г. А.И. Михайловскому-Данилевскому был пожалован чин генерал-майора с назначением командиром 3-й бригады 7-й пехотной дивизии, квартировавшей в Полтавской губернии, а с 1826 г., по прошению в связи с болезнью, его назначили состоять по армии, то есть, без определённого места службы. Вне сомнения, это было связано с тем, что А.И. Михайловский-Данилевский был знаком со многими декабри-стами, выступления которых были недавно подавлены, и частично разделял их взгляды. В 1829 г. он был назначен в действующую армию, где занимал должность командира 2-й бригады 4-й пехот-ной дивизии, а затем дежурного генерала 2-й армии . В дальней-шем, А.И. Михайловский-Данилевский участвовал в подавлении Польского восстания 1830–1831 гг., после чего активно занялся деятельностью мемуариста и историка, опубликовав свои воспоми-нания о кампаниях российской армии в 1812–1813 гг., а затем, по распоряжению Николая І, начал описание всех войн царствования Александра I, закончив исследование по семи из них . Параллель-но им было издано 6 томов биографических записок «Император Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814, 1815 годах». Указанные исследования принесли А.И.Михайловскому-Данилевскому славу придворного историографа. Последнее сыгра-ло с его наследием в советское время «злую шутку». Его жизнен-ный путь практически не изучался, а его мемуары (опубликованные после смерти в разных журналах отдельными частями) преподносились как источник, заслуживающий серьёзной научной критики за якобы содержащуюся в нём субъективность. Причём в данном случае субъективность трактовалась как недостоверность из-за статуса «придворного историографа». Умер генерал в 1848 г., от холеры .
Ф.Ф. Торнау происходил из дворянства Померании, родился в 1810 г., то есть был на 31 год младше А.И. Михайловского-Данилевского – разница в возрасте, которая нашла отображение в воспоминаниях, пусть и писали они их, находясь примерно в одних годах. Окончив Благородный пансион при Царскосельском лицее, Ф.Ф. Торнау молодым юношей без специальной военной подготов-ки, в звании прапорщика, попал на фронт русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Числясь в 33-м Егерском полку, Ф.Ф. Торнау прошёл кампанию 1829 г. в Маловалахском отряде Ф.К. Гейсмара офице-ром Генерального штаба, непосредственно принимая участие в боевых действиях. После окончания войны он был причислен к Генеральному штабу, участвовал в подавлении Польского восстания 1830–1831 гг., служил на Кавказе, а с 1856 по 1873 гг. занимал должность военного атташе Российской империи в Австрии, куда затем переселился с женой на постоянное жительство. Умер Ф.Ф. Торнау в 1890 г. в городе Эдлиц в Нижней Австрии. Он оставил после себя богатую литературу. В основном, это воспоминания и размышления о прожитой жизни , «Воспоминания барона Ф.Ф. Торнау» (о службе военным агентом в Австрийской империи) .
Как видим, оба автора прожили богатую, но совсем разную жизнь, что не могло не отразиться на их мировоззрении, а, следова-тельно, нашло отражение и в анализируемых нами источниках. Их мемуары были созданы примерно в одном возрасте, хотя и в разное время. А.И. Михайловскому-Данилевскому было около 40 лет, ко-гда он попал на войну и вёл там свой дневник (журнал, как тогда именовали дневниковые записи), на основе которого впоследствии были написаны воспоминания. Сложно сказать, когда именно это произошло, поскольку опубликованы они были Н.К. Шильдером только в 1893 г. в «Русской старине» . Но, учитывая, что умер их автор в возрасте 59 лет, нетрудно предположить, что случилось это в промежутке между 40 и 59 годами. Ф.Ф. Торнау попал на войну в возрасте 18 лет, но свои воспоминания писал во второй половине 1850-х гг. (на что есть косвенные ссылки в тексте), а закончил в 1866 г. (опубликованы они были в 1867 г. ), то есть в возрасте от 40 до 50 лет. Такое совпадение даёт нам возможность лучше про-анализировать личности самих авторов, поскольку показывает их способность к критическому восприятию прошлого, изменения их мировоззренческих установок на одном возрастном промежутке. Следует также заметить, что факт написания мемуаров офицерами в разное время позволяет исследователю проследить взгляды людей разных поколений как в возрастном (в войне, напомним, они принимали участие, имея разницу в 22 года), так и в историческом плане . А.И. Михайловский-Данилевский был в основном челове-ком времени Александра І , а Ф.Ф. Торнау начал жизнь в «нико-лаевскую эпоху» , а писал воспоминания, находясь уже в и под влиянием «эпохи реформ» Александра ІІ . Очевидно, что прапор-щик был «результатом» николаевского правления в том смысле, что неприятие многого из происходившего тогда сформировало его умеренно-либеральные убеждения, которые в полной мере реали-зовались в годы царствования императора-реформатора Александра ІІ. В 1829 г. судьбы этих двух людей разных поколений пересек-лись одним большим событием. И тем интереснее становится их сравнительный анализ.
Из текстов видно, что А.И. Михайловский-Данилевский и Ф.Ф. Торнау представляли собой яркие противоположности. Как уже отмечалось, обе работы были написаны их авторами примерно в одном возрасте. Сочинение А.И. Михайловского-Данилевского – это воспоминания, базирующиеся на дневниковых записях, кото-рые автор вёл в ходе кампании 1829 г. Работа же Ф.Ф. Торнау – это воспоминания в полном смысле этого слова , поскольку писа-лись они по прошествии не одного десятка лет, автору свойственен критический подход к своим поступкам, анализ событий. Ни того, ни другого мемуары А.И. Михайловского-Данилевского не содер-жат.
Авторы попали на войну в разном чине и возрасте, что, есте-ственно, наложило отпечаток не только на их личную судьбу, но и на восприятие войны, и дало нам более разнообразный источнико-вый материал. При этом следует помнить, что их воспоминания – это, прежде всего, воспоминания офицеров об офицерской жизни на войне и, соответственно, офицерский взгляд на последнюю, с той лишь разницей, что мемуары А.И. Михайловского-Данилевского представляют взгляды части высшего командного звена, а Ф.Ф. Торнау – низшего, более многочисленного и, собст-венно говоря, нёсшего на себе основную нагрузку. А.И. Михайловский-Данилевский был к 1829 г. зрелым сорокалет-ним человеком, имевшим опыт участия в Отечественной войне 1812 г., заграничных походах 1813–1814 гг. и генеральский чин. Поэтому он был назначен командиром 2-й бригады 4-й пехотной дивизии во 2-ю армию, которая, собственно, и составляла дейст-вующую армию на Балканском театре, находившуюся в Валахии . Большую часть времени А.И. Михайловский-Данилевский провёл, участвуя в осаде турецкой крепости Журжа, в боевых действиях участия не принимал, лишь наблюдал одну небольшую стычку со стороны . С августа 1829 г. А.И. Михайловский-Данилевский за-нимал должность дежурного генерала при штабе действующей ар-мии. Ф.Ф. Торнау же попал на театр войны совсем юным 18-летним прапорщиком. Он принимал личное участие в боевых действиях, пережил все «прелести» войны, находясь на низших штабных должностях (что, кстати, расширило круг виденного им, поскольку в силу служебных обязанностей он находился не только в своём отряде). Поэтому его воспоминания более яркие, красочные, а война в них – не сплошной подвиг, а тяжёлый и опасный труд.
В анализируемых мемуарах очень отчётливо проявилась ин-дивидуальность их авторов, которая наложила отпечаток на вос-приятие ими действительности и, одновременно, отразилась на её отображении в произведениях.
А.И. Михайловский-Данилевский в своей работе предстаёт образчиком европейского аристократа-монархиста. В ней ярко про-явилось то, что современный исследователь мемуарного жанра О.В. Мишуков охарактеризовал как слияние «русского классицизма и романтизма при общей реалистической ориентации произве-дений» . Его труд сплошь усеян высокопарными словами о долге, чести, отечестве, причём, как видно из текста, для него они не были пустым звуком. В понимании генерала главная цель жизни – служение царю и родине. При этом идеи личной славы также были ему не чужды. «С растерзанным сердцем я простился с семейством, – писал А.И. Михайловский-Данилевский об отъезде на фронт, – и если что мне приносило отраду в горькую минуту разлуки, то это была чистейшая любовь к отечеству; я хотел исполнить долг мой с возможным рвением, надеялся, что отблеск дел моих осенит благо-творною тенью детей моих, и что имя, которое я им передам, будет уважено» . Правда, он иногда недоговаривал. Например, своё на-значение в действующую армию генерал описывал, как нечто не-ожиданное, нарушившее все его планы: «я … был твёрдо уверен, что проведу жизнь, как частный человек, посреди семейства и сельских занятий; успокоенный таким образом насчёт будущего, я делал предположения, чтобы провести приятно лето, как вдруг 1-го мая получаю официальное известие, что меня назначили команди-ром 2-й бригады 4-й пехотной дивизии, и повеление немедленно отправиться в главную квартиру 2-й армии, действовавшей против турок и находившейся тогда в Валахии. Внезапность моего назна-чения сделала для меня ещё труднее обыкновенного переход от сельской жизни к войне» . Однако сам же упоминал, что в 1828 г. просился в армию, но получил отказ . А.И. Михайловский-Данилевский искренне восхищался и благоговел перед император-ской фамилией. Хотя очевидно, что отношение к Николаю І у него на тот момент не было однозначным. Генерал не открытым тек-стом, но косвенно постоянно как бы противопоставлял его Алек-сандру І, который приблизил его к себе и возле которого он провёл много времени. Текст изобилует различными историями и анекдо-тами, связанными с покойным на тот момент монархом, но практи-чески не имеющими отношения к войне 1828–1829 гг. Однако, при всём этом, автор воспоминаний был достаточно откровенен, хотя резких оценок избегал, даже в чём-то осторожничал.
Из источника чётко вырисовывается образ монархиста-консерватора, но с либеральным «оттенком»: ретроградом его на-звать сложно, поскольку большинство оценок и рассуждений в ос-новном объективны . В этом контексте уместно привести замеча-ние А.Г. Тартаковского, который исследовал мемуары генерала за период 1812–1815 гг. «В первые послевоенные годы, – писал исто-рик, – он был близок к прогрессивной офицерской молодёжи про-декабристского толка, но по мере успешного совершения карьеры и "поправления" правительственного курса всё более отходит от былых идеалов, а после 1825 г. отрёкся от них вовсе» . Судя по тексту воспоминаний, А.И. Михайловский-Данилевский больше относит себя к консерваторам английского типа, для которых было важно «изменять сохраняя», нежели к тем «охранителям», поклон-никам «хвалёной старины, дорогой одним отсталым умам, при-выкшим в невежестве и в произволе видеть ограждение общест-венного порядка, не понимая, что ими только и посеяно всё существующее зло» . При этом, автор не лишён предубеждений, характерных для большинства высшего сословия России и Европы ХІХ в. А.И. Михайловский-Данилевский представляет нам образец имперского мировоззрения той эпохи, типичного носителя колони-ального менталитета . В этом смысле интересны его рассуждения относительно молдавских бояр, переходящие в более глобальные обобщения. «Молдаванские бояре вовсе не упражняются в оружии, – отмечал он. – Турки даже не берут из княжеств рекрут для сво-ей армии, а потому молдаване, будучи народ совершенно мирный, должны беспрекословно повиноваться своим повелителям и наде-жду свою избавиться когда-либо от турецкого ига возлагать не на могущее случиться восстание народное, а на содействие России. Я полагаю, что в некотором отношении политика Порты не давать оружия побеждённым народам достойна подражания, и нам не сле-довало бы поляков и литовцев приучать к военному ремеслу или позволить им участие в войнах, ведомых Россиею. Тогда бы мало-помалу и постепенно исчезал в сих народах воинский дух. Наполе-он презрел сие правило и был жестоко наказан за то, что он обучал военному ремеслу земли, принадлежавшие к Рейнскому союзу, ко-торые при первых его неудачах на него же восстали. Покоривши Германию, лучше бы ему было оставить немцев при мирных и учё-ных занятиях их, чем образовать их по примеру французской ар-мии. Ежели бы теперь мы нашли в Молдавии войско или людей, служивших в турецкой армии, то нам легко бы было употребить их против Порты, и мы нашли бы в них надёжных союзников, но так как в княжествах никого нет кроме мирных жителей, то мы и не можем сделать из них никакого военного употребления» . Здесь мы видим взгляд практичного военного-империалиста, представи-теля «цивилизованной нации» относительно политики по отно-шению к мелким или покорённым народам, взгляд, воспринятый от европейской культуры высшего света того времени. Мир, в его понимании, разделён на народы «цивилизованные» и «варварские». «8-го июня я переправился близ Могилёва через Днестр, который составляет настоящую границу между просвещённым миром и полудикими странами, лежащими на правом берегу оного… – описывал А.И. Михайловский-Данилевский свои впечатления от пересечения границ империи. – Не успел я переехать сию реку, как представились мне люди полунагие, с зверскими лицами, праздные, говорящие языком ещё чуждым для муз, и необозримые степи, которыми я ехал до самого Прута» . Текст сквозит пренебрежением к тем, кого он не понимал, кто отличался от него по воспитанию, положению, культуре. В оценках автора явно ощутимо влияние французских просветителей типа Ф.-М. Аруэ, больше известного, как Вольтер : «17-го июня я приехал в Бухарест, где провёл два дня. Это не европейский город, улицы узки и смрадны, и покрыты народом с азиатскими физиономиями и говорящим языком, для меня не понятным … Истинною отрадою было для меня открытие книжной лавки, в которой я нашёл большую часть сочинений, запрещённых в России, напр. «Memoires de Michel Oginski», Las Cases: «Memorial de Sainte Helene», «Memoires d'un homme d'Etat» и др. Увидя себя посреди книг, я начал дышать как будто знакомым воздухом. Казалось, что я переселился в Европу, ибо две недели странствовал по степям Бессарабии, Молдавии и Валахии и, видя повсюду непросвещение и варварство, я почитал себя вне Европы. Я встретил здесь несколько русских, которые все единогласно го-ворят, что нельзя себе вообразить, до какой степени развратны женщины; целомудрие есть добродетель неизвестная. Конечно, се-му причиною не одни женщины, но и мужья их, проводящие жизнь в совершенной праздности и лени; они не занимаются ни службою, ни науками, а начинают и оканчивают жизнь на мягких диванах, окружённые табачною атмосферою; единообразие жизни их пре-рывается только по временам войнами, ведомыми между Россиею и Оттоманскою Портою» .
В отличие от А.И. Михайловского-Данилевского, Ф.Ф. Торнау придерживался умеренно-либеральных и более реалистичных взглядов на жизнь, не скрывая, что «сам носился мыслями в одних сферах военной славы, наполнявшей моё воображение, не успев-шее ещё сковаться житейским опытом» . Т.Г. Шевченко – поэт, прозаик, живописец того времени – в своём дневнике охарактери-зовал Ф.Ф. Торнау после встречи с ним 8 октября 1857 г. как «че-ловека либерала, прекрасно и неутомимо говорящего» . Будучи потомственным дворянином и военным, он не был заражён болез-нью «цивилизационного превосходства», характерной для многих представителей аристократии . Именно в этой плоскости отчётли-во проявилась разница поколений и личного опыта между Ф.Ф. Торнау и А.И. Михайловским-Данилевским. У последнего, как уже отмечалось, в отношении к неевропейцам ощутимо влия-ние французских просветителей, популярных среди части молодё-жных кругов конца XVIII – начала XIX вв., на которые пришлась молодость генерала. На это влияние наложилось и отсутствие опы-та контактов с азиатскими народами до 1829 г. Ф.Ф. Торнау же, значительную часть жизни проведший на Востоке, очевидно, вос-принимал туземное население несколько по-иному. В местных жи-телях он видел не «варваров», а людей с иными ценностями и сти-лем жизни. Интересно в этом отношении описание жителей Княжеств, навеянное знакомством с майором Соломоном, которое отличается от рассуждений А.И. Михайловского-Данилевского и даже противоречит им. «Недалеко от сожжённого Чернеца нахо-дился хутор майора Соломона, командовавшего валахскою мили-цией в последнюю войну, – писал барон. – В народе он продолжал носить название служитора Соломона, принадлежавшее ему прежде достижения русского чина и крестов, которыми он был увешан: он начал свою карьеру простым арнаутом-служителем , имевшим обя-занность, стоя на запятках за коляской, возить чубук (в данном случае – длинные курительные трубки – О.Г.) боярина. Этот чело-век, с которым я встречался несколько раз в продолжение войны, всем русским был известен как непримиримый враг турок, человек энергический, храбрый до сумасшествия, жестокий и кровожадный в схватках с неприятелем, и хитрый на выдумку военных уловок. Прожив у него с Баумером (сослуживец Ф.Ф. Торнау – О.Г.) трое суток, мы узнали его совершенно с другой стороны. В домашней жизни он оказался самым мирным и добродушным человеком: был покорен жене, нежно любил детей и питал самую невинную страсть к птицам и к разного рода животным, которых он старался делать ручными. Эти противоположности нередко встречаются в характере старых вояков, испытавших много опасностей и немало губивших людей: чем злее в драке, тем смирнее они бывают в обыкновенном быту. Там, где не предстоит прямой опасности, на-хальны лишь одни трусы. Соломон, румын чистого происхождения, доказывал собою, что мнение, будто все валахи неспособны к перенесению военных трудов и опасностей, довольно неоснова-тельно. Жители нагорной Валахии не только хорошие стрелки, но и люди смелого характера. Неспособность к войне гнездилась не в народе, а в высшем классе румынов, деморализованных продолжи-тельным угнетением со стороны турецкой власти и поверхностным, дурно направленным воспитанием, которое они получали в Вене и в Париже, знакомясь лишь с наружными формами европейской цивилизации» .
Хорошо характеризуют мировоззренческую позицию Ф.Ф. Торнау его зарисовки и размышления относительно турок . Разделяя их на «старых» и «новых», он с некоторой долей симпа-тии писал о первых, отзываясь о вторых с нескрываемым пренеб-режением. Речь в данном случае шла об отношении к перманент-ным попыткам реформ по европейскому образцу в Османской империи на протяжении конца XVIII – первой половины ХІХ ве-ков. . Оценивая их уже с высоты прожитых лет, он писал: «В то время не было, кажется, образованных турок, а были турки старого покроя, обладавшие многими хорошими качествами, несмотря на их невежество, религиозный фанатизм и глубокое презрение ко всему чужому. Гостеприимство, честность и соблюдение данного слова считались у них качествами, без которых не должен обхо-диться добрый мусульманин. Они притесняли христиан из чистого невежества, считая каждого гяура не выше собаки. Теперь, говорят, просвещение проникло и в Турцию, чему я не верю, потому что исламизм не допускает истинного просвещения, подавляя каждую разумную мысль. Положение христиан в турецкой империи не из-менилось к лучшему. Прежде их угнетали открытою силой; теперь угнетают путём обмана и изворотов, чему научило турок полуобра-зование, заменив былой фанатизм тупоумным безверием. Правосу-дие исчезло совершенно, и все хвалёные реформы – басни, изобре-таемые для забавы европейских правительств, якобы принимающих живое участие в судьбе турецких христиан» . Оценивая этот отрывок, российский исследователь Б.П. Миловидов отмечал, что «за рассуждениями Торнау видны раздумья по поводу реформ 1860-х гг. в России – сдержанное отношение к ним вело автора к идеализации дореформенного уклада Османской империи» . Но, как следует из текста мемуаров в целом (да и из биографии офице-ра), это совсем не так. Ф.Ф. Торнау осуждал прежде всего бездумное заимствование и поверхностное копирование частью турецкой верхушки европейских образцов без соответствующей перестройки сознания и образа жизни. Он противопоставлял бездуховности «новых османов», которые отреклись от своей куль-туры, но не прониклись чужой, «старых» турок с их устоявшимися традиционными религиозными нормами общежития. Однако эти нормы не являлись для него идеалом. Выделяя положительные со-ставляющие в мировоззрении и быте людей традиционного обще-ства , прапорщик при этом оценивал его как смесь «народного легкомыслия с турецким тупоумным деспотизмом» . По отноше-нию к османскому дореформенному социуму он во многом солида-ризировался со взглядами французских просветителей, видя в тур-ках-мусульманах «старого покроя» непросвещённых фанатиков.
В противоположность генералу, Ф.Ф. Торнау в своих воспо-минаниях предстаёт более серьёзным и вдумчивым человеком, при этом честным и критичным по отношению к себе и окружающим. Если учесть, что оба офицера писали свои работы примерно в од-ном возрасте, то контраст в мировосприятии и мировоззрении ещё более бросается в глаза. Хотя А.И. Михайловский-Данилевский был писателем, военным историком, но его воспоминания тяжело-весны и «отдают» официозом. В то же время, Ф.Ф. Торнау писал своё сочинение более читаемым языком, лёгким для восприятия и лишённым риторики и официозных клише. Реализм пронизывает всю его работу . Здесь содержится множество бытовых сцен и зарисовок, в которых нет выхолощенности и которые отражают восприятие мира человеком, писавшим их. Войну он изображал во всём её многообразии. Здесь, наряду с её ужасами, присутствуют чисто человеческие чувства – любовь, дружба, зависть. С одной стороны – идут боевые действия, людей убивают, они гибнут от чумы и лихорадки, повсюду разрушения, трупы людей и животных. А с другой стороны – весёлые кутежи, ссоры между сослуживцами, примеры дружбы и товарищеских отношений, мимолётные романы, женская преданность и внутренний мир человека. Храбрость и трусость показаны не в романтическом цвете официальной пропаганды, а в их реальном воплощении. Контрастирующие их примеры – майор Соломон, о котором только что шла речь, и драгоман (переводчик) князь Судзо, «малорослый, горбатый, тонконогий, востроносый, умный, самолюбивый и прехитрый грек, говоривший на всех живых и мёртвых языках, которому не доста-вало только футов двух лишнего роста да небольшого запаса храб-рости, чтобы занять между нами очень видное место. Страх попасть туркам в руки и за службу у русских утратить ещё верхнюю часть своего маленького роста, по шею, лишал его всех сладостей жизни. Поездка в тёмную ночь, без конвоя, по необозримым полям, на которых встревоженное воображение рисовало ему сонмы дели-башей , алчущих его головы, вовсе не согласовалась с его живо-толюбивыми расчётами» .
В воспоминаниях Ф.Ф. Торнау отсутствуют упоминания о царственных особах, придворных и вообще «высшем свете» импе-рии (возможно, потому, что автор с ним на тот момент не сталки-вался). Его главные герои – сослуживцы-офицеры и непосредст-венные начальники, а также простые солдаты, местные жители, то есть люди, с которыми он постоянно контактировал или общался по роду службы. Мемуары Ф.Ф. Торнау – это эпизод из военного быта младшего офицерского состава русской армии в войне 1828–1829 гг., «пропущенный» через личное восприятие автора. В отли-чие от А.И. Михайловского-Данилевского, Ф.Ф. Торнау писал вос-поминания не по свежим следам, что удачно подметила С.Э. Макарова: «"Воспоминания" Ф.Ф. Торнау писал уже в пре-клонном возрасте, с учётом не только житейского опыта, но и с учётом Времени, которое многие спорные вопросы ставит на своё законное место в истинном виде. Эта "ретроспективность" воспо-минаний придаёт им характер аналитического произведения, где каждое событие, лицо или эпизод рассмотрены писателем с разных сторон и снабжены основательными выводами» . Трезво, с высо-ты прожитых лет он оценивал свою жизнь во время кампании 1929 г., не обходя «острых углов», не скрывая мотивов действий да и самих поступков, какими бы они не были. Например, офицер от-кровенно писал, что в молодости был несдержан, стремился удов-летворить «любопытства, возбуждающиеся новизной предметов, являвшихся моим глазам, глядевшим на свет ещё сквозь радужную призму школьного неведения» . «Военную историю пишут обык-новенно по прошествии многих лет люди, не участвовавшие в опи-сываемых делах, не знакомые с местом и обстоятельствами, не ис-пытывавшие иногда ни военных трудов, ни ощущений, волнующих душу на поле битвы, а почерпающие описание фактов из сухих официальных донесений, редко обнаруживающих нагую истину, – отмечал он. – Для них участники в былых победах и неудачах имеют значение мёртвой цифры, которою искупались известные результаты. Если бы пишущие историю всегда знали, через какие обстоятельства прошли эти деятели былого времени, каким разди-рающим впечатлениям они подвергались, какие душевные страда-ния, какие сверхъестественные труды они перенесли, добиваясь нередко самых ничтожных результатов, как бы иначе судили они о фактах, как бы иначе ценили людей боровшихся с природой, со смертью, трудившихся всю жизнь и умиравших в каком-нибудь забытом уголку земли с одним помыслом, с одною надеждой – ис-полнить долг солдата и сберечь народную славу!» . В отличие от Ф.Ф. Торнау, А.И. Михайловский-Данилевский не был склонен к анализу своих поступков и опыта. Последнее, впрочем, можно объ-яснить дневниковостью воспоминаний. Однако, на наш взгляд, че-ловек с таким жизненным опытом и широким складом ума, кото-рыми обладал генерал, должен был быть более многогранен в своих записях.
Вне всякого сомнения, разницу взглядов авторов определили воспитание и личный жизненный опыт. Хотя оба они воспитыва-лись в единой культуре, прививавшейся в учебных заведениях для знати, А.И. Михайловский-Данилевский в дальнейшем постоянно «вращался» в «высших кругах» российского общества. Даже участ-вуя в военных кампаниях, он видел их не изнутри, а снаружи, взглядом высшего офицера-аристократа, поскольку не познал жиз-ни простых солдат и командиров. В то же время Ф.Ф. Торнау, по-лучив образование, сразу попал в армию и дальнейший свой опыт приобретал на полях сражений, непосредственно участвуя в них, избежав тлетворного влияния «высшего света» (хотя и не полно-стью; однако оно на нём не отразилось, так, как на генерале). Здесь, видимо, сыграли свою роль и стечение обстоятельств, и воинские традиции, присущие семье Торнау. Ведь в 1829 г. он вполне мог пойти по стопам многих знатных офицеров, использовавших про-текцию, чтобы добывать чины и награды, не участвуя в сражениях. Дело в том, что главнокомандующий действующей амией И.И. Дибич был женат на родственнице Ф.Ф. Торнау . При встре-че он «дал ему два рекомендательных письма – к полковому ко-мандиру Старову и генералу Гейсмару – и отеческое наставление: "служить честно, не пить, не играть, избегать дурных знакомств". Письма эти на начальном этапе его жизненного пути помогли за-крепиться на служебном поприще, ибо слабый здоровьем и "тще-душный" с виду Фёдор Фёдорович вряд ли смог бы остаться в пол-ку и мог быть отчислен по негодности к строевой службе. А служба – была его постоянная и страстная мечта с раннего детства» . Неудивительно, что первый порыв молодого офицера оказался не в штаб, а в бой: он самовольно принял участие в десантировании авангарда отряда на турецкую территорию во время переправы через Дунай, где получил боевое крещение. Правда, родство с фельдмаршалом сыграло злую шутку с Ф.Ф. Торнау. С одной стороны, его пытались приблизить, завести с ним знакомство, а с другой стороны – обходили в чинах и наградах. «На представление Гейсмара о переводе меня в Генеральный штаб, – писал он, – не получалось ответа; награды за труды, понесённые в задунайский поход нашего отряда, которой удостоились все мои штабные товарищи, я был лишён. По этой причине, не только в полку, но и в дивизионной канцелярии признали, что главнокомандующий о мне не заботится, ничего для меня не делает и знать меня не хочет, следственно я не заслуживаю никакого особенного внимания и годен только, как каждый прапорщик, нести за старших всякую нелёгкую службу» . Лишь в начале 1830 г. выяснилась причина такого решения высшего командования: «В начале февраля 1830 года … генерал Гейсмар выразил мне письменно своё непритворное сожаление о том, что ему не удалось доставить мне повышение и перевод в Генеральный штаб, следовавшие мне, по его мнению, за наш задунайский поход. Главнокомандующий отказал по трём причинам: потому что я был молод летами, с небольшим год на службе и в родстве с его женой. Вторично испытал я, что не во всех случаях выгодно для молодого офицера находиться в близком свойстве с главнокомандующим армией, в которой ему суждено служить» .
С точки зрения сравнения личностей двух офицеров интересно то, каким видели они своё участие в войне. Так, например, А.И. Михайловский-Данилевский считал, что в кампанию 1829 г. может снискать себе лавры, хотя, конечно, не непосредственно в бою, а в качестве командующего. Поэтому, прибыв на театр военных действий, был разочарован: «Я в Яссах наверное узнал, что моя бригада расположена при блокаде Журжи и следовательно имеет не блистательное назначение, ибо я полагал справедливо, что главная армия на Дунае будет пожинать лавры, между тем как мне суждено стоять в бездействии и может быть изредка отбивать вылазки турецкого гарнизона. Я не роптал на сие назначение, будучи в полной уверенности, что в продолжение войны, конечно, представится обширнейшее поприще деятельности» . Вообще анализ текста свидетельствует, что подсознательно А.И. Михайловским-Данилевским двигало именно желание личной славы, хотя он и писал: «при миллионе моих занятий, меня одушевляет мысль, что труды мои полезны могут быть детям – чего мне для самого себя остается желать? Честолюбие удовлетворено, а Юрьево (имение А.И. Михайловского-Данилевского – О.Г.), прекрасное Юрьево, обеспечивает старость мою. Я молю только Бога о детях и труды мои им посвящаю» .
«В то время я ещё не мог равнодушно видеть беспорядок, на-силия, несправедливость и плутовство», – писал Ф.Ф. Торнау . Он не скрывал, что в действующую армию «отправился с богатым запасом молодости и надежд, но с довольно тощим кошельком» . Однако уже участие в первом бою изменило взгляды молодого офицера. «Сильный переворот произошёл в моих мыслях, – писал он, рассказывая о том, как простые солдаты-добровольцы готови-лись к неизбежной для большинства из них смерти перед перепра-вой через Дунай. – В несколько минут я переродился из ребёнка в зрелого человека и постиг высокую обязанность образованного во-енного человека уравновешивать долг повиновения с чувством со-страдания к бедному человечеству, искать в деле не самолюбивого средства отличиться, а способ приложить способности и познания к облегчению зла, вызываемого войной. Палач или разбойник, а не воин, тот, кто без нужды и пользы, из честолюбия или из корысто-любивых видов, проливает кровь подчинённых ему солдат и губит самого неприятеля без определённой цели, для умножения так на-зываемой славы» .
Наконец, внутренний мир указанных авторов хорошо иллюст-рируют их наблюдения местностей и городов, которые они посети-ли по пути на фронт и в ходе кампании (правда, здесь необходимо сделать поправку на относительную комфортность условий, в ко-торых находился А.И. Михайловский-Данилевский, что позволяло ему «наслаждаться природой и видами»). Воспоминания А.И. Михайловского-Данилевского в этом отношении – образец романтического восприятия мира. При общей реалистичности опи-саний, их пронизывает дух романтизма. Этот подход отражал про-исходившие в 1820-х гг. изменения в стиле мемуарных произведе-ний, когда эстетика романтизма потеснила литературные эстетические принципы классицизма, сентиментализма и просве-щённой сатиры . Вот, к примеру, одно из них. «8-го июня я пере-правился близ Могилёва через Днестр, который составляет на-стоящую границу между просвещённым миром и полудикими странами, лежащими на правом берегу оного. Крутые и излучистые берега Днестра дают ему некоторое сходство с Рейном только с тою разницею, что на Рейне нет ни аршина земли не возделанной, между тем как рука человеческая почти никогда ещё не прикаса-лась до земель, вдоль Днестра лежащих … На сём пространстве я не встретил ни одного дерева, ни одного порядочного домика, ниже проезжих. Вдали от дороги мелькали иногда бедные селения, имевшие вид унылый и пустынный, ибо около них не было поса-жено ни одного дерева. Взамен здесь изобильнейшие луга, испещ-рённые цветами, какие у нас растут только в садах; я тут видел жёлтые лилии, гелиотропы и тюльпаны. Над сими неизмеримыми пустынями носились хищные птицы, ястребы и орлы и, следуя за полётом их, я рассеивал грустные мысли мои» . Или вот другая путевая заметка: «Я в этот день оставил Молдавию и ехал по Вала-хии вёрст восемьдесят. Взору ничего не представляется кроме не-измеримых степей, которые, подобно пространному морю, кажутся беспредельными. Глубокое молчание в оных перерывается только жужжанием миллиона насекомых, обитающих на тучных сих рав-нинах, которые только ожидают руки пахаря, чтобы вознаградить его сторицею за труд его. Изредка встречал пасущиеся (?) (так в тексте – О.Г.) или проходящего валаха, и это производило во мне удовольствие, равное тому, которое ощущаем, когда во время про-должительного морского плавания видим вдалеке белеющиеся па-руса … Из Челабии я продолжал путь мой по большой Бухарест-ской дороге и по причине усталости лошадей остановился ранее обыкновенного для ночлега, недалеко от деревни Которки. В этот день однообразнейший вид степей начал прерываться большими из камня высеченными могильными крестами и курганами, которые, может быть, суть памятники обитавших здесь, вдревле народов, погибших во мраке веков» .
Наиболее яркая из всех характеристик, раскрывающих влия-ние романтического стиля на психологию автора и изложение им материала, сделана А.И. Михайловским-Данилевским по пути в штаб действующей армии. «С Камчика начинаются настоящие Балканы, которые оканчиваются при селении Келелер, – писал он. – Сие пространство, вёрст на сорок, вмещает в себе более или ме-нее крутых и каменистых гор, покрытых почти повсеместно дубо-вым лесом. Долины, ими образуемые, уступают швейцарским по красоте своей и по обширности; в них также нет водопадов, но не-достаток сей заменяется видами на Чёрное море, которые в некото-рых местах открываются. В рассуждении высоты, Балканы нельзя сравнивать с Альпами, но переход сих последних для войск не столько затруднителен, потому что по ним проложены дороги, го-раздо удобнейшие, нежели через Балканы, где существуют только узкие тропинки, покрытые камнем … Когда я поднялся на самую вершину Балкана, то влево открылось всё пространство Чёрного моря, а вправо хребет гор, на которых расположена Шумла; над облаками носятся стаи орлов; я остановился у прозрачного ключа и выпил стакан хрустальной воды в честь нашего оружия; меня в эту минуту одушевляло чувство народной гордости. Так ровно за 20 лет, безвестный юноша, я стоял на высотах Сен-Готарда, мечтая о величии Суворова» .
Характерно и описание местности, сделанное им после первой рекогносцировки: «На другой день после обеда, я осматривал не-приятельскую крепость со стороны Дуная. Сперва я приехал на нашу передовую казачью цепь, а миновав оную, приближался на весьма недальнее расстояние к турецким ведетам (ближайшие к неприятелю часовые в передовой цепи – О.Г.) … Тут подъехал я к самому Дунаю и вышел на так называемый Маслов курган, откуда ясно видны Журжа, Рущук, острова, между сими крепостями ле-жащие, и турецкая флотилия, стоявшая подле Рущука. Дунай про-текал медленно; на нём не было ни одной лодки, в окрестностях не видно было ни одного плуга, который бы возделывал землю, война разогнала мирных жителей; на Масловом кургане казаки варили кашу, а подле гласиса (пологая земляная насыпь перед наружным рвом крепости – О.Г.) крепости турки в разноцветных одеждах ко-сили сено» .
Описания Ф.Ф. Торнау, в противоположность первым, лише-ны романтизма. Это связано с тем, что написаны его воспоминания в свободном мемуарном стиле, который утвердился с 1830-х гг. Для него нехарактерно наличие чётких границ между стилевыми манерами . Прапорщик отображал, преимущественно, не краси-вые виды, смакуя темноту леса или свет луны, а бытовые сложно-сти этих видов. Здесь, скорее всего, помимо внутренних предпоч-тений, сыграли свою роль сложные условия службы, не оставлявшие времени для особой романтики. Вот, например, как Ф.Ф. Торнау описывал реки Княжеств. «Самые значительные из них: Серет, между местечком Текуч и Фокшанами, Рымник и Бузео около городков того же имени, Аржис за Букарештом, и возле Сла-тины река Ольта, отделяющая Большую Валахию от Малой . Кро-ме Серета и Ольты, на которых существовали мосты, переправа через прочие речки производилась вброд. Вытекая из хребта Кар-патских гор, отделяющего Трансильванию от Княжеств, эти реки разливаются по Дунайской равнине широкими руслами, образую-щими бесчисленное множество рукавов. Летом они не представля-ют ни малейшего препятствия: через них можно переходить пеш-ком, имея воды не выше колена. Зато в сильный дождь, или весной, когда снег тает в горах, они, подобно всем горным потокам, напол-няются огромною массой воды, стремящеюся к устью с голово-кружительною быстротой, ворочая камни, и унося с собой всё что попадётся на пути. Я проезжал в середине марта, в самое полново-дье, и поэтому нагляделся вдоволь на весенние переправы через валахские реки. В это время они принимают особый характер: с девяти или десяти часов утра начинают наполняться, после полудня достигают высшей меры полноводия, а в ночь теряют более по-ловины своей глубины. Лучшее время для переправы, днём поло-жительно невозможной, есть раннее утро. Но и тогда можно переправлять тяжёлые экипажи и повозки только на волах и буйво-лах, лошадей же перегоняли не запряжёнными. Не имеющие собст-венного экипажа перевозятся на высоких, необыкновенно тяжёлых карудзах (тип повозки – О.Г.), запряжённых десятью или двенадца-тью парами скотины. Передовые волы уже касаются противопо-ложного берега, когда карудза не опустилась ещё в воду, и длин-ный цуг их, уступая напору воды, образует живую дугу, медленно влекущую за собой громадную колесницу, нагружённую людьми и кладью. Чем более груза на ней, тем лучше. Замечательно также, что самые незначительные из этих речек в летнее время, Рымник и Бузео, тем опаснее бывают весной. Сын знаменитого Суворова по-тонул в Рымнике, о котором отец писал, что "его курица может пе-рейти вброд, не замочив хвоста". Дело в том, что полководец гово-рил о летнем Рымнике, а сын упорствовал применить слова отца к весеннему характеру реки, через которую стал переправляться под вечер, вопреки совету жителей, за что и заплатил жизнью. В рым-никской церкви, видевшей славную победу отца над турками, по-ставлен скромный памятник преждевременно погибшему сыну» . Или – характерное описание дороги, резко отличающееся от тако-вого у А.И. Михайловского-Данилевского: «Дорога от Силистрии к Шумле пролегала по холмистой местности самого цветущего вида, чрезвычайно богатой лесом, позволявшим большую половину пути ехать «в холодку», как говорят казаки, но принуждавшим в то же время быть весьма осторожным, чтобы неожиданно не наткнуться на неприятельскую засаду. Вопреки ожиданию, наше путешествие совершилось без приключения, в пролесках показывались иногда конные турки на весьма дальнем расстоянии и потом исчезали при виде казаков, не упускавших случая отправляться за ними в пого-ню. Кроме этих редких встреч вся страна казалась совершенно без-людною и представляла картину самого жалкого разорения: в бро-шенных жителями, полусгоревших селениях ни следа жизни, одни многочисленные стаи голодных, уродливых собак встречали нас с воем и с злобным лаем» .
А вот как описывал Ф.Ф. Торнау впечатления от рекогносци-ровки Врацы: «Довольно крепкая цитадель и низенький плетнёвый бруствер около внутреннего города, окружённого обширными, густыми садами, облегчали его оборону» – и никаких восхище-ний природой.
Таким образом, личностные качества авторов воспоминаний проявились особенно ярко в следующих составляющих:
- в характеристиках населения Дунайских княжеств и Осман-ской империи;
- во взглядах своё место в войне;
- в наблюдениях и описаниях местностей.
Как видно из сделанного анализа, в текстах чётко прослежи-ваются психологические, мировоззренческие и профессиональные личностные черты авторов. Они рисуют нам двух совершенно раз-ных людей, разных, в первую очередь, по психологическим харак-теристикам, обусловленным личным жизненным опытом. Импуль-сивность прапорщика контрастирует с размеренностью генерала. Здесь мы сталкиваемся с двумя типами аристократического миро-воззрения и мировосприятия, которые можно условно назвать «консервативным» (А.И. Михайловский-Данилевский) и «либе-ральным» (Ф.Ф. Торнау).
Романтизм А.И. Михайловского-Данилевского и реализм (со значительной долей практицизма) Ф.Ф. Торнау в восприятии и из-ложении очень ярко иллюстрируют личности обоих авторов. Явля-ясь противоположностями, они как бы дополняют друг друга. Раз-личия в сознании между офицерами чётко оттеняет тот факт, что свои воспоминания они писали примерно в одном возрасте, хотя и в разное время. Сравнение мемуаров показывает наличие между ними своего рода «конфликта поколений» . Он проявляется в сти-левых особенностях, в восприятии мира, в оценках. Это был взгляд на войну двух разных поколений разных эпох. А.И. Михайловский-Данилевский представляется ярким образчиком начала ХІХ в., «александровской эпохи» с её классицизмом и нарождающимся романтизмом в литературе, возвеличиванием Российской империи, совмещением конституционалистских, либеральных концепций с консервативными монархическими идеями. Ф.Ф. Торнау же, с его здоровым критицизмом и стремлением к реформам, хотя он и про-жил наиболее активные годы своей жизни при правлении Николая I, правильнее отнести к представителям следующего царствования – Александра ІІ. «Николаевская эпоха» – та точка, которая в неко-тором роде объединила авторов исследуемых воспоминаний. Оба они критично настроены по отношению ко времени, когда Россий-ское государство возглавлял Николай I, и этот настрой чётко про-слеживается в мемуарах. Однако такое отношение обусловлено разными причинами. Для А.И. Михайловского-Данилевского идеа-лом правителя был Александр I, что бросается в глаза по всему тексту его произведения. Не высказываясь прямо против нового императора, генерал постоянно с большим пиететом вспоминал о его предшественнике, как бы заочно противопоставляя их. Он с прохладцей отзывался о приближённых очередного монарха, о ме-рах полицейского надзора в армии, о генералах, неспособных за-нимать свои должности и пр. Критичность же Ф.Ф. Торнау относи-тельно указанной эпохи есть, на наш взгляд, «продукт» последней. В ней проявилось то, что И.Л. Сироткина охарактеризовала как «диалог менталитетов». «Автор … – отмечала она, – предстаёт в мемуарах сразу в двух (а то и более) временах: времени описывае-мых событий и времени повествования. Налицо диалог культур, диалог времён, диалог менталитетов и т.п.» . Формируясь в рам-ках царствования Николая I, прапорщик не принимал многое, что было для этого режима характерно: мелочные ограничения во всех сферах жизни, застой в военном искусстве, господство посредственностей, и прочее. Из воспоминаний чётко прослеживается начало становления мировоззренческих установок Ф.Ф. Торнау именно в кампании 1829 г., хотя выражал он их, уже будучи зрелым чело-веком, преимущественно в обобщениях и размышлениях, сопровождавших фактический материал.
Отсутствие глубокого анализа, резкость в суждениях, затушёвывание отдельных моментов своей биографии у А.И. Михайловского-Данилевского контрастируют с аналитизмом, критичностью и откровенностью Ф.Ф. Торнау. Справедливости ради следует, правда, заметить, что записи генерала велись по све-жим следам, а Ф.Ф. Торнау писал свои мемуары через десятилетия после описанных им событий, которые к тому времени устоялись, приобрели иной смысл. Однако, несмотря на это, личности авторов очень ярко проявились в их работах и дают исследователю возможность отобразить их, даже не прибегая к иным источникам.

Удачи Вам!