Гвозди бы делать из таких людей...

Перед тем, как предстать перед судом в Нюрнберге, прокуроры должны были убедиться, что 22 высокопоставленных нациста были вменяемы и могли нести весь груз ответственности, за совершённые во время войны преступления. К оценке их психического состояния были привлечены психиатры, и главным среди них был д-р Дуглас Келли. Вместе со своими коллегами, Келли провёл массу тестов и обнаружил несколько довольно удивительных фактов, которые заставили его усомниться в том, что военные преступники юридически были в здравом уме, но что доказать он никак не мог. Он также пытался найти оправдания их зверствам в их нездоровой психике, потому что считал что человек на такое не способен, но он ошибался.

Только в конце XX века советские военные ученые (психологи и психиатры) выявили общественно-опасное заболевание, получившее название социопатия, которая лишает человека нравственности, чувства сопереживания и совести. Такие больные хорошо замаскированы под нормальных людей, проявляют повышенные адаптивные свойства и ум. Однако эта направленность имеет эгоистический и античеловеческий характер. По мнению советских военных ученых (В.А. Чигирев, В.М. Воробьев, П.И. Юнацкевич) нацисты, руководители фашисткой Германии болели социопатией. Это заболевание считалось пограничным и психиатрические школы того времени не обращали серьезного внимания так называемым пограничным расстройствам.

В.А. Чигирев, В.М. Воробьев, П.И. Юнацкевич, решая практическую задачу выявления лиц, способных разрушить стратегические силы, определили, что к таким лицам относятся именно социопаты. Они маскируют свое заболевание. Свой цинизм, равнодушие, корысть прячут за показными качествами лояльность, верности руководителю органа военной или иной государственной власти. Затем проникают в этот орган, и разрушают его.

Рассмотрим признаки социопатии, которую не смогли установить американские психиатры, изучая фашистских преступников.



Мозговой яд Рудольфа Гесса



Дуглас Келли пишет, что его очень удивил заместитель фюрера Рудольф Гесс. Как позже он писал: "Меня поразила его абсолютная наивность."

К тому моменту, когда психиатр осмотрел Гесса, тот находился под стражей уже в течение примерно четырёх лет. Он, казалось, был искренне шокирован тем, что был взят под стражу и пытался доказать, что его медленно травили. Гесс начал собирать пищу, лекарства…, всё, что ему давали, упаковывал образцы в маленькие коричневые пакеты, герметизировал их воском и хранил для последующего анализа.

Попав в плен, он поначалу отказывался от пищи. Но проведя так целый день, он сдался и выпил молоко. Уже тогда подозрительный, он ел только с теми, кто охранял его, но когда позже у него случились обширные головные боли, он написал, что знает, что это было следствием того, что он был отравлен.

Гесс также писал, что его похитители были явно разочарованы, когда слышали в ответ, что он ничего не помнит. Он делал это так часто, что в конечном счете, по его словам, амнезия стала реальной, и, скорее всего, помогла ему наряду с тем, что он назвал «мозговым ядом».

Его уверенность, что он был отравлен, увеличилась, когда содержание под стражей затянулось. Гесс думал, что в его пище были кости и осколки, а в его белье – порошки, чтобы вызвать сыпь. Он утверждал, что его кожа на внутренней полости рта была стертой и что от боли в животе ему было настолько плохо, что пришлось соскрести и съесть известь со стен своей камеры для облегчения боли. Он продолжал верить, что мозговой яд разрушает его память всё больше и больше даже когда швейцарский посредник проверил его еду и сказал, что с ним не происходит ничего плохого и еда была абсолютно безопасной.

Давая краткую характеристику Гессу, британский историк Питер Пэдфилд писал: «Идеалист» – этим словом характеризовали Гесса на протяжении всей его карьеры. Причина, по которой Гитлер завладел всеми его помыслами, заключалась, по-видимому, в том, что выражаемые будущим диктатором мысли были созвучны идеалам Рудольфа, почерпнутым от «Общества Туле», в добровольческом корпусе и от старых «фронтовых товарищей». Ими, казалось, была пропитана сама атмосфера его мюнхенского круга общения, отягощенная утратившим иллюзии национализмом и ужасом большевизма. Гитлер появился как воплощение мечты Гесса».

Более полную картину того, какое место Гесс занимал в руководстве Третьего рейха, обрисовал в своих показаниях от 23 февраля 1948 года его бывший адъютант, оберфюрер СА Карл-Гейнц Пинтш: «Гесс, несомненно, оказывал огромное влияние на развитие ее агрессивной политики. Это свое влияние Гесс осуществлял практически через свой штаб, являвшийся высшей руководящей инстанцией НСДАП.

Гессу подчинялись рейхслейтеры, гаулейтеры и руководители массовых организаций НСДАП. Согласно изданному Гитлеру в апреле 1934 года закону, государство подчинялось партии. Тем самым ни один законопроект не мог быть представлен отдельными министрами Гитлеру без одобрения Гессом. Без согласия штаба Гесса не мог быть назначен или повышен в должности ни один высших чиновников… Штаб Гесса оказывал свое влияние и на вооруженные силы, внедряя национал-социалистический дух в армию и устраняя политически неблагонадежных высших командиров.

Влияние штаба Гесса на внешнюю политику осуществлялось через фон Риббентропа, который с 1934 года был постоянным референтом в штабе Гесса по внешнеполитическим вопросам… Кроме этого влияние на внешнюю политику осуществлялось штабом Гесса и через подчинявшееся ему Внешнеполитическое управление НСДАП (руководитель Розенберг). Послы, посланники и высшие чиновника министерства иностранных дел должны были утверждаться штабом Гесса.

Благодаря тому обстоятельству, что Гиммлер по партийной линии подчинялся Гессу, штаб Гесса мог контролировать также и деятельность СД (Имперская служба безопасности) в Германии и за границей и давать ему специальные задания. Адмирал Канарис, начальник военной разведки «Абвера», был обязан лично докладывать Гессу о всех важных материалах, добытых военной разведкой.

Кроме того, штаб Гесса имел специальных агентов за границей, регулярно информировавших его о политическом положении в соответствующих странах…

Штабу Гесса далее подчинялись: разведывательная служба Зарубежной организации НСДАП, руководителем которой являлся гаулейтер Боле, а также разведка Внешнеполитического управления НСДАП, руководимого Розенбергом».

Пинтш также назвал имена иностранных журналистов, агентов Гесса, в их числе британских журналистов Джорджа Уорд Прайса, майора Сирила Бентама Фелла, американского журналиста Карла фон Виганда и ряд других.

Таким образом видно, что Гесс являлся влиятельной фигурой и резкая деградация такой личности в игру под названием «Мозговой яд» является социальной маскировкой Гесса.

Именно Гесс был основным инициатором установления тесных контактов с Великобританией. Как ветеран Первой мировой войны, он хорошо помнил ее уроки, а именно – всеми силами избежать войны на два фронта. Для того, чтобы обеспечить себе свободу рук на Востоке, Германии необходимо иметь прочный тыл на Западе.

По этому поводу Пинтш показал: «Гесс своей особой задачей ставил всеми доступными ему средствами добиться, если не военного союза Германии с Англией против России, то хотя бы нейтрализации Англии». Для налаживания контактов с влиятельными политическими кругами Великобритании Гесс еще с 1934 года использовал известного германского ученого, генерал-майора, профессора Карла Хаусхофера. К тому же Гесс являлся его учеником в студенческие годы.



В том же 1934 году Хаусхофер организовал в Берлине на частной квартире Гесса встречу с шотландским аристократом, военным летчиком Дугласом Дуглас-Гамильтоном. После встречи Гесс в присутствии Пинтша говорил о том, что «влиятельные политические деятели Англии благосклонно относятся к политике национал-социалистической Германии на востоке Европы». В 1935 году, по словам Пинтша, в Берлине Гесс встретился с английским газетным магнатом лордом Ротермиром и с тех пор между ними установилась активная связь.

В 1937 году в Мюнхене Гесса посетил адъютант фельдмаршала герцога Коннаутского, дяди короля Георга VI, майор Фицрой Файерс, который несколько дней гостил в особняке Гесса. В 1938 году Пинтш сопровождал Гесса в Гамбург, где он имел встречу с владельцем известного английского банка «Джон Генри Шредер» – Бруно фон Шредером, который, по словам Гесса, «успешно выступал в финансовых и политических кругах Англии за поддержку гитлеровской агрессивной политики против советской России».

К германофильским кругам в Великобритании относились герцог Бедфордский, сэр Ллойд-Джордж, бывший министр финансов лорд Саймон, известный дипломат Вильям Стрэнг и многие другие. При посредничестве Бруно фон Шредера в мюнхенском особняке состоялась встреча Гесса с герцогом Виндзорским (бывшим королем Эдуардом VIII).

Через посредничество профессора Хаусхофера Гесс установил тесный контакт с бывшим верховным комиссаром Лиги Наций в Данциге, позднее председателем общества Международного Красного Креста, швейцарским профессором Карлом Буркгардтом, имевший влиятельные связи в британских политических кругах.

Говоря о проанглийских симпатиях Рудольфа Гесса, Питер Пэдфилд писал: «Главная цель Гесса во внешней политике, от начала и до конца совпадавшая со стратегией Гитлера, состояла в установлении дружбы с Британией. Это было необходимо для создания надежного тыла и нейтрализации Франции на время, когда германские армии для завоевания жизненного пространства и искоренения большевизма будут рваться на Восток».

О роли Рудольфа Гесса в установлении контактов между германскими и британскими политическими кругами в предвоенный период рассказал 21 мая 1946 года в собственноручных показаниях «Англо-германские отношения» немецкий дипломат Карл Клодиус: «…В Германии также и среди руководителей национал-социалистической партии были сторонники сближения с Англией. В первую очередь здесь следует назвать Гесса, который вырос в Египте и хорошо знал английский склад ума и располагал впоследствии влиятельными связями в Лондоне… Когда Гесс улетел в Англию, то, конечно, очень много дискутировали о том, не получил ли он все же секретное задание от Гитлера. Но я ничего подлинного об этом не слышал. Наоборот, в то время рассказывали, что адъютанты, которые помогали ему при «бегстве», были, якобы, арестованы и, по-видимому, даже расстреляны. Об этом мне также ничего подлинного не известно».

Другой немецкий дипломат, оберфюрер СС Вильгельм Родде, был лично знаком с Гессом, и был, как он сам рассказал следователям, его «товарищем по школе». На допросе 20 апреля 1945 года он рассказал о своей деятельности в середине 1930-х годов в Лондоне по установлению связей между промышленниками Великобритании и Германии. Так, на вопрос следователя назвать английских подданных, которые помогали в его работе, Родде сообщил: «…К числу этих лиц я могу отнести Самуэль Хорь, редактора газеты «Дейли Мейл» – Прайс, лорда Ротермир, лорда Хартвуд, промышленников – лорда Брэнд (банкир), Райнекс, Фрэнки Холледен, писателя Флеминг, а также лорда Гамильтон, с которым я познакомил в 1936 году Гесса, и на помощь которого Гесс рассчитывал, улетая в 1940 году в Англию».

Обратим внимание, что «писатель Флеминг» – это автор знаменитых романов о Джеймсе Бонде, а в ту пору – офицер британской разведки. Отсюда можно сделать вывод, что «Сикрет Интеллидженс Сервис» была в курсе «миссии Гесса». Кроме СИС в Великобритании была еще одна спецслужба, детище Уинстона Черчилля, – «Служба специальных операций» (СОЕ), которая сыграла свою роль в истории с Гессом. Обе эти спецслужбы в определенной степени конкурировали друг с другом.

В плане данного разговора о британо-германских отношениях нелишним будет привести фрагмент из собственноручных показаний генерал-фельдмаршала Эвальда фон Клейста от 27 января 1951 года о беседе с Адольфом Гитлером, состоявшейся сразу же после разгрома в мае 1940-го британской армии под Дюнкерком.

Будущий фельдмаршал высказал фюреру свое недоумение по поводу того, что ему не дали окончательно разгромить англичан и их союзников: «Война с Англией и Францией начинается 10 мая 1940 года. 20 мая война выиграна в оперативном отношении. Занимаются Па-де Кале, Булонь, а затем Дюнкерк. Бельгийская армия капитулирует, французская армия, которая должна на севере Франции прикрывать отход англичан, берется в плен. Англичане бегут. Германская армия перегруппировывается, чтобы наступать через Сомму и Эн для нанесения удара в тыл Мажино и на юго-запад. Гитлер желает говорить со мной на аэродроме Камбрэ. Он прибывает из 4-й армии (командующий Клюге), дислоцированной в Аррасе. Я докладываюсь. Он: «Выражаю вам мою особую признательность». Я: «Я недоволен, англичане не должны спастись». Он: «Я задержал вас на канале Святого Альберта потому, что не хотел посылать танки в болота Фландрии. Английская армия спаслась ведь на своих судах буквально в голом виде. В этой войне она нам уже ничего больше не сделает». Может быть, он думает заключить с Англией мир? В таком случае это может быть легче добиться от гордого Альбиона теперь, чем это было бы после позорного поражения, подумал я в то время…».

Выводы американских психиатров, исследовавших лидеров фашистской Германии оказались удивительными. Все нацисты не имели и намека на наличие творческого потенциала. Когда Келли и Гилберт объявили свои выводы, психолог по имени Молли Харроуер попыталась получить результаты тестов для рассмотрения группой независимых экспертов, но никто не захотел связываться с нацистами. Только 30 лет спустя она смогла провести повторное исследование. Ничего нового она не открыла и только подтвердила результаты первого исследования.

В 1989 году было проведено другое сравнение, где сравнили восемь военных преступников (тех, кто получил смертный приговор) со случайной группой из 600 других участников. Это сравнение дало немного другой результат, показывая вероятность шизофрении у Гесса и наличие того, что можно назвать "искажением реальности" у других.

Келли и Гилберт снова и снова опрашивали нацистских преступников, глядя на их ответы через призму своих знаний в психологии. Но был ещё один человек, Говард Триест, которому было поручено чтение почты и цензура и, при необходимости, оказание помощи в опросах и переводе.

Его точка зрения в корне отличается от мнения вышеупомянутых специалистов. Немецкий еврей, Триест, когда он и его семья жили в Мюнхене, был известен как Ханс Хайнц Триест. Когда его практика не нашла поддержки у режима, он был отправлен в Америку. Остальным членам его семьи не так повезло: его сестра, Марго, нашла убежище в Обществе помощи детям, но его родители погибли в концлагерях.

Триест в конечном счете обустроился в Америке, где жил с дядей до возвращения в Германию, чтобы сражаться на стороне союзников. Принятый на работу в качестве переводчика, его уже собирались отправлять обратно в Штаты, когда он получил назначение в Нюрнберг. Там он столкнулся лицом к лицу с людьми, которые приказали убить его семью.

В частности, он вспомнил Стрейчера, который подружился с ним и впечатлился от якобы чётко арийских особенностей Триеста, в то время как Стрейчер всегда хвастался, что может почувствовать запах еврея за километр. Триест лицом к лицу встретился с комендантом Освенцима Рудольфом Гессем, который гордился тем, что убил три миллиона человек вместо требуемых двух миллионов.

История Триеста предлагает совершенно иной взгляд на психологию опрашиваемых в Нюрнберге нацистов – взгляд выжившего. Когда его спросили, как он не убил тех, кто убил его семью, когда у него был шанс, он ответил, что ему было достаточно стоять перед ними, зная, что они потеряли. Триест открыто говорил о коллективной амнезии, которая, казалось, прошла по всем гражданам страны, когда он встречался с бывшими знакомыми, с которыми он прожил бок о бок не один год.

Психологи очень хотели понять чем и почему верхушка нацистской Германии оправдывала себя за такую нечеловеческую жестокость. Хоть юридически все высшие офицеры нацисткой Германии были признаны здоровыми и пригодными для судебного разбирательства, с мотивами было намного сложнее.

Келли считал, что появление подобных людей было результатом «социально-культурной болезни». Гилберт, с другой стороны, думал, что все они были так запрограммированы на подчинение приказам, что любой индивидуальный разум или личность переопределялись слепой преданностью.

Внешне ни один нацистский офицер не показывал признаков того, что он склонен к насилию, и многие, отдав приказы на убийство тысяч людей, вечером спокойно шли к своей семье и были очень хорошими отцами. Даже Рудольф Гесс, комендант Освенцима, выказывал нечеловеческое чрезмерное безразличие к содеянному, хоть и признавал все акты жестокости. Гесс утверждал, что он считал, что всё делал правильно и подчинялся приказам. Когда его спросили, не беспокоят ли его воспоминания о тех, кто умер по его приказу и нет ли у него кошмаров о камерами смерти с телами убитых, его единственный ответ был: «Нет, у меня нет никаких таких фантазий. Я очень хорошо сплю».

Удивительно, но перед казнью, все нацисты верили, что всё делали правильно. Ганс Франк попросил Бога, чтобы тот был милостив и был благодарен за хороший уход в тюрьме. Риббентроп просил о единстве и мире для Германии. Писатель и философ Альфред Розенберг просто отказался от возможности произнести последнее слово. Стрейчер кричал «Хайль Гитлер», а Кальтенбруннер поведал о любви к своей стране и сожалел, что Германией не управляли военные. Даже их казни ничего, по сути, не изменили.

Вывод, что личность нациста не существует и все эти люди были нормальными, стал одним из самых страшных выводов. Результаты тестов IQ, которые показали, что все немецкие офицеры имели интеллект выше среднего, были настолько, казалось бы, немыслимы, что поначалу американцы отказались предоставить эту информацию общественности. Позже Ханна Арендт придумала фразу «банальность зла», чтобы проиллюстрировать зло, которое родится не из вредоносного желания, восторга от убийства и смерти, или даже подавляющей ненависти, а рождается намного, намного скучнее - от бездумной нормальности делать то, что говорит хозяин.

Келли надеялся найти определенные маркеры, которые указывали бы на подобные проблемы в будущем, но ничего найти не смог. В конце концов, он ушёл из психологии и полностью сместил профессию.

Он писал: «Я уверен, что, даже в Америке, есть люди, которые спокойно перелезут через трупы половины американского общества, если бы они могли получить контроль над другой половиной».

Прежде, чем его казнили, Герман Геринг покончил жизнь самоубийством, приняв цианид. В его записке сказано, что он бы смирился, если бы их расстреляли, но он не мог принять виселицу.



Это было в 1946 году и странно, что последствия этого почувствовались в первый день Нового 1958 года на другом полушарии. Келли, которому было 45 лет, готовил ужин для своей жены, отца и троих детей. Келли обжёгся, и, по воспоминаниям его сына, стал плакать. Спустя несколько мгновений Келли был на лестнице, с пеной у рта, держа в руке флакон с остатками белого порошка.

До этого момента всё казалось нормальным. В канун Нового года они сходили на вечеринку, только что купили новый цветной телевизор, и Келли только что привёл отца, чтобы все они могли посмотреть матч. Позже сын Келли рассказал, что помнит человека, как скрытого алкоголика, который регулярно подумывал о самоубийстве и регулярно страдал от перепадов настроения.

Самоубийство главы, оставило шрам на всей семье. Сын Келли был женат четыре раза, десять лет бродил по всему миру и так не нашел призвания. Жена Келли просто не хочет говорить на эту тему и закрылась от всего мира. Совсем недавно содержимое коробки, которую Келли забрал домой из Нюрнберга и хранил все эти годы, отдали Джеку Эль-Хай для того, чтобы тот нашёл в нём хоть какую-то подсказку. Никто до сих пор не может ответить на вопрос: "Почему главный психолог Нюрнберга совершил самоубийство способом, очень похожим на способ, который избрал для себя Герман Геринг? И почему они были так близки во время процесса в Нюрнберге?" В своей книге Келли высоко оценивал самоубийство Геринга как поступок человека, который сам распоряжается своей судьбой.

Это - тревожный эпилог к одному из самых позорных, в истории человечества, испытаний, которое оставило больше вопросов, чем ответов.

Производя анализ суицида Келли, П.И. Юнацкевич установил, что Герман Геринг заразил своей социопатией Келли. Возникло наведенное состояние социопатии, которое завершилось подражанием суициду Германа Геринга с применением такого же отравляющего вещества.

Для работы с социопатом требуется не только квалификация психиатра и психолога. Нужно иметь научное нравственное мировоззрение, которое и защищает от наведенной социопатии.

Обобщая результаты своего психолого-психиатрического анализа суицида Келли и Германа Геринга, П.И. Юнацкевич пришел к выводу, что в системах дошкольного и начального школьного образования нужно с ранних лет у детей с помощью определенных методик формировать нравственное мировоззрение, основанное на освоении нравственного правила III-C: не вредить себе (С1), соседям (С2), среде обитания (С3) ни мыслью, ни словом, ни делом; созидать для себя, соседей, среды обитания мыслью, словом, делом.

Это будет защищать новые поколения людей от наведенной социопатии, и мир больше не узнает, что такое фашизм, нацизм, терроризм, экстремизм. Убийство человека человеком станет невозможным.

Психиатр Ганс Аспергер, в честь которого был назван синдром Аспергера, в годы Второй мировой войны отправлял психически больных детей в клинику, где те подвергались эвтаназии, выяснил австрийский историк. Однако это не делает его достижения в области психиатрии и педиатрии менее ценными, считает ученый.
Австрийский психиатр и педиатр Ганс Аспергер, в честь которого был назван синдром Аспергера, всю жизнь посвятил лечению детей. В течение 20 лет он руководил кафедрой педиатрии в Венском университете, с 1946 года был директором детской клиники, с 1964 года возглавлял Детскую деревню SOS-Kinderdorf — благотворительную организацию по поддержке детей-сирот, детей, оставшихся без попечения родителей, и детей, которым грозит потеря семьи.

Однако чем занимался Аспергер в начале Второй мировой войны, известно не было.

Согласно исследованию историка Венского медицинского университета Хервига Чеха, опубликованном в журнале Molecular Autism, в военное время Аспергер сотрудничал с нацистами, направляя маленьких детей с психическими отклонениями на верную смерть.

«В существующей литературе по этой теме есть тенденция преуменьшать или игнорировать возможность сотрудничества Аспергера с нацистами, или даже говорить, что Аспергер занимал позицию активного сопротивления. За некоторыми исключениями, однако, эти суждения основаны на ограниченном количестве источников», — отмечает Чех.

Будучи председателем кафедры педиатрии Венского университета, Аспергер направлял психически неполноценных детей в клинику «Ам Шпигельгрунд», где за годы войны были умерщвлены около 800 детей, средний возраст которых не превышал 6 лет. В подвале больницы вплоть до 2002 года хранились фрагменты спинного и головного мозга некоторых из них.

Дети подвергались этваназии в рамках программы умерщвления «Т-4» — евгенической программы нацистов, изначально подразумевавшей стерилизацию, а затем и физическое уничтожение людей с психическими расстройствами, умственно отсталых и наследственно отягощенных больных. Впоследствии в круг лиц, подвергавшихся уничтожению, были включены нетрудоспособные лица (инвалиды, а также болеющие свыше 5 лет).

Сначала уничтожались только дети до трех лет, затем все возрастные группы.

Директор больницы, известный нацистский психиатр Генрих Гросс, был после войны приговорен к повешению как военный преступник. Однако ему удалось уйти от ответственности — он заявил, что специально ушел на фронт, чтобы не принимать участия в этой программе и не имеет отношения к убийствам малышей.

В 1951 году его было приговорили к двум годам тюрьмы за соучастие в убийстве одного ребенка, но приговор был отменен из-за формальной ошибки. В марте 2000 года начался новый судебный процесс, который пришлось отложить из-за слабоумия подсудимого. Гросс скончался в 2005 году.

За годы исследований Чех обнаружил множество документов и заметок, написанных Аспергером, в том числе более 1000 записей, сделанных в 1938-1944 годах.

Как показал анализ этих записей, Аспергер разделял идеологию нацистов, в том числе относительно так называемой расовой гигиены — подавления или уничтожения людей под предлогом их расовой неполноценности.

Чех отмечает, что Аспергер «смог приспособиться к нацистскому режиму и был вознагражден за свои заявления о лояльности карьерными возможностями». Также Аспергер «зачастую использовал очень грубые формулировки при диагностировании своих пациентов, что противоречит мнению о том, что он пытался защитить детей, которых лечил, приукрашивая их диагнозы».

«Аспергер, похоже, играл в очень сложную игру, показывая себя антинацистом, но тем временем подписывая смертные приговоры и, очевидно, отправляя детей в «Ам Шпигельгрунд», — заключает Чех.

Тем не менее, настаивает он, это не делает открытия Аспергера и собранные им за время работы данные менее ценными.

«Мы считаем, что эта информация должна быть опубликована, чтобы пролить свет на правду о враче, который, как считалось долгое время, только делал ценные вклады в развитие педиатрии и детской психиатрии, но также активно помогал нацистам реализовывать их отвратительную евгенику и политику эвтаназии», — отмечает нейробиолог Саймон Барон-Коэн, редактор журнала.

Кэрол Пови, директор Центра национального общества аутистов Великобритании, сообщает, что результаты исследования Чеха вызвали «бурное обсуждение среди 700 тыс. аутистов в Великобритании и членов их семей, особенно тех, у кого был выявлен синдром Аспергера».

А Эдит Шеффер, старший научный сотрудник Института европейских исследований Калифорнийского университета в Беркли, и вовсе предложила отказаться от использования фамилии Аспергера в названии синдрома.

«Называть расстройство в честь кого-то — значит, проявить к нему уважение и воздать должное, а Аспергер не заслужил ни того, ни другого, — заявила она. — Его определение «аутичных психопатов» сейчас противоречит пониманию аутизма и он отправил десятки детей на смерть».

ФАШИЗМ КАК ФОРМА НЕКРОФИЛИИ

Когда патологические процессы становятся стереотипными, они теряют индивидуальный характер. Больше того, больной индивид, будучи окружен другими такими же индивидами, чувствует себя вполне в своей тарелке. Вся культура приспосабливается к патологии определенного типа и вырабатывает средства, удовлетворяющие запросы больных… Я считаю возможным говорить в этой связи о “безумном обществе” и о проблемах, которые встают перед живущим в таком обществе здоровым человеком…

Эрих Фромм.

Адольф Гитлер: клинический случай некрофилии”1 — это замечательное исследование знаменитого немецко-американского философа и психоаналитика Э. Фромма, недавно ставшее доступным российскому читателю, дает возможность по-новому взглянуть на уже не новую аналогию сегодняшней России с веймарской Германией. Сходств в данной аналогии, правда, не больше, чем различий, — и серьезные научные публикации безусловно не преминут их отметить. Всякая историческая ситуация уникальна и невоспроизводима в иной стране и в ином историческом контексте. Точно так же любая аналогия инструментальна, условна, и универсалистские трактовки, как правило, являются лишь самым первым приближением к истине.

Однако означает ли все это, что мы обречены на историософский агностицизм в познании самих себя? Способны ли мы в исторической интроспекции увидеть свое “здесь-и-теперь”? Если исторические параллели всегда неточны, то можно ли найти вообще какие-либо константы, повторяющиеся из столетия в столетие с точностью до черт Гитлера или Нерона?

Эрих Фромм (и в его лице вся современная психоаналитика) дает утвердительный ответ: таким универсумом может быть только сам человек. Именно человек своей неисправимой природой заложил инверсию в идеальной конструкции коммунистического эксперимента. Именно человеку суждено постоянно спутывать карты тех мыслителей, которые, подобно Фукуяме, констатируют “конец истории”. Именно человек всегда остается той неизвестной величиной, которая неизменно нарушает математическую выверенность любых утопических уравнений, будь то в коммунистической или либеральной конструкции.

Некрофилия: “норма” и патология

Что такое фашизм? Результат стечения экономических и политических обстоятельств? Побочный результат неудавшейся модернизации? Союз номенклатурной буржуазии и люмпенов? Национальный реванш? А может, консервативная революция: прошлое, обращенное в будущее?

Определений множество. Эрих Фромм дает психоаналитическую характеристику, действительно претендующую на универсализм: фашизм — это прежде всего состояние человеческой души.

Некрофилия не исчерпывается рамками индивидуальных состояний: по Фромму, некрофильский характер в массовом индустриальном обществе заложен имманентно. В известном смысле фашизм и есть не что иное, как сочетание некрофилии с современным технологическим потенциалом. Впрочем, прямая страсть к разрушению — отнюдь не единственное проявление такого характера.

“Возьмем для начала простейшее, лежащее на поверхности качество человека современной индустриальной эпохи: его слабеющий интерес к людям, к природе, к живым структурам и одновременно растущее внимание к механическим, неживым объектам. Примеров более чем достаточно. Повсюду в промышленно развитых странах мы встречаем мужчин, которые испытывают бульшую нежность к своему автомобилю, чем к своей жене. Они гордятся своей машиной, ухаживают за ней, моют ее (порой несмотря на то, что имеют возможность поручить это за плату кому-то другому), а в некоторых странах еще и дают ей ласковое имя… Конечно, машина — не сексуальный объект, но это несомненно объект любви. Жизнь без автомобиля представляется многим более невыносимой, чем жизнь без женщины. Разве нет в этой привязанности чего-то странного, даже извращенного?”

Страсть к неживым предметам в сочетании с утилитарным, механическим отношением к живым людям — массовый симптом некрофилии, считает Фромм.

“Техника заменила мораль”, — еще категоричнее констатирует Игорь Шафаревич2. По Шафаревичу, мораль — не просто основа отношения человека к человеку (как в категорическом императиве Канта), а витальная основа Вселенной, способ отношения к живому вообще (и даже сверх того — отношение к неживому как к живому, “одушевление” мира). “Неоднократно описывалось (да и каждый испытал это на себе), — говорит Шафаревич, — как технологическая цивилизация обрекает человека на искусственное существование в искусственных условиях. Мы все больше живем среди механизмов, приспособляясь к правилам и стилю их работы. Как писал Стейнбек, он дошел до того, что, встречаясь с человеком, задумывался — в какую щель этого автомата надо опустить монету, чтобы он заработал?”

Напротив, техника в современной технологической цивилизации выступает как форма взаимоотношения неживых объектов, вещей, превращенных в товар, абстрагированных и изуродованных, оторванных от их действительной витальной сущности. Техника утилитарна, ее задачей является переделка всего живого (включая и самого человека) — создание “второй”, технотронной, природы.

Но ведь известно, что переделать живое в принципе невозможно. “Переделать” его — значит убить, омертвить, превратить в глину, из которой затем будут создаваться такие же мертвые и неодушевленные конструкции. И какая разница, спрашивает Шафаревич, что именно выступает объектом подобного прагматического активизма — природа или сам человек? В одном случае мы имеем технологический тоталитаризм, во втором — более вульгарный коммунистический вариант той же самой технологической цивилизации.

Основа и той и другой, добавляет Фромм, — некрофилия, стремление живое превращать в неживое. Впрочем, убивать можно разными путями: в безумии тотального разрушения, не ставя перед собой никаких положительных целей, но можно и “улучшать” жизнь.

Это особая, латентная, форма некрофилии. Фромм пишет:

“Мир превращается в совокупность безжизненных предметов, включающих среди прочего искусственную пищу и искусственные органы… Сексуальность становится техническим навыком, “любовной машиной”, чувства оказываются как бы сплющенными и обыкновенно подменяются сентиментальностью, радость — это извечное выражение жизнелюбия — уступает место возбуждению, создаваемому “индустрией развлечений”, а в качестве главных объектов любви и нежности начинают выступать машины и механизмы”.

Благодаря этому и сам человек становится частью всеобщей машинерии, которой он управляет и которая, в свою очередь, управляет им. У него нет ни плана, ни цели в жизни, ибо все его действия следуют логике окружающей его техники — технологии. Достижение технического разума, вдохновляющее его превыше всего, это перспектива создания роботов и, как подтверждают некоторые специалисты, роботы эти будут неотличимы от живых людей.

“Надо признать, — иронично добавляет Фромм, — что, когда сами люди становятся неотличимы от роботов, достижение это не выглядит таким уж невероятным.

Обитаемый некогда мир становится миром неодушевленных предметов, населенным не людьми, а всякой “нежитью”. Но на символическом уровне смерть уже более не выражается нечистотами и смердящими трупами (патопризнаки некрофилии. — А. Н.). Теперь ее символы — аккуратные, сверкающие машины. И людей притягивают не вонючие уборные, а ажурные конструкции из алюминия и стекла”.

Таким образом, можно прийти к заключению, что безжизненный мир тотальной технологии — это просто новое обличье, которое принимает сегодня мир смерти и разложения. “И не важно, намеренно это делается или нет. Если бы человек не ведал о последствиях своих действий, он бы еще мог считаться свободным от ответственности. Но укоренившаяся в его характере некрофильская ориентация заставляет его игнорировать очевидные вещи”.

В определенном смысле книгу Фромма “Адольф Гитлер: клинический случай некрофилии” можно было бы назвать иначе: “Современный мир. Неклинический случай некрофилии”. Латентность той формы некрофилии, которая лежит в основе технологической цивилизации, отнюдь не превращает ее в биофилию.

Отсюда неизбежно следует вопрос, в прямой форме который поставил лишь Шафаревич: если произошел крах одной из ветвей технологической цивилизации — коммунистического тоталитаризма, то не означает ли это, что то же самое должно произойти и с западным миром — может быть, гораздо позже и в какой-то иной форме?..

Фромм, конечно, такого вопроса избегает. Как психоаналитик, он просто диагностирует современное общество.

Быть или иметь: собственность как экзистенциальная проблема

“И еще в одном измерении проявляются характерные реакции некрофила: в его отношении к прошлому и к имуществу. Реальным для него является только прошлое, но не настоящее и не будущее. Прошлое, то есть прошедшее и умершее, по-настоящему правит его жизнью — будь то традиции, установления, законы или имущество. Иначе говоря, вещи правят человеком, мертвые — живыми; некрофил всегда предпочитает иметь, а не быть…” —

утверждает Фромм.

Иметь, а не быть… Такова его психоаналитическая трактовка приватизации жизни, вовлечения живых организмов в жесткий мир частнособственнических отношений. Ведь частная собственность — не просто экономическое понятие, это и определенное экзистенциальное отношение. Отношение даже не к вещи, а к другому человеку — через вещь.

Когда-то Маркс очень точно описал понятие собственности — через формулу: “Эта вещь моя”. Я имею в виду иную конструкцию: “Эта вещь не твоя”. Иначе говоря, относясь к вещи, человек определяет свое отношение к другому человеку. В этом вся суть рыночных отношений. Вступая с другим человеком в экономические отношения, мы вступаем прежде всего в нравственные отношения.

“Человек, обладающий рыночным характером, воспринимает все как товар, — не только вещи, но и саму личность, включая ее физическую энергию, навыки, знания, мнения, чувства, даже улыбки. Такой тип — явление исторически новое, ибо он возникает в условиях развитого капитализма, где все вращается вокруг рынка, — рынка вещей, рынка рабочей силы, личностного рынка, — и его главная цель — в любой ситуации совершить выгодную сделку”.

Главная стратегическая ошибка команды Гайдара, быть может, и заключалась в том, что отношения собственности изначально рассматривались молодыми реформаторами лишь как экономические отношения. В этом, несомненно, был налет этакого экономического детерминизма: “деньги не пахнут”, “экономика должна жить по своим законам”… Но ведь экономические отношения не развиваются в вакууме, они заключены в какую-то более сложную метасистему. Конкретные проявления таких отношений в жизни всегда накладываются на определенный культурный и нравственный фон.

Известно, что самые большие сделки на Западе совершаются на первой — решающей! — стадии на честном слове. Без этой культурной компоненты невозможно представить себе современный рынок. Мы же его представили… И получили то, что должны были получить. Полная неразбериха с “предоплатой”, неуверенность в партнере, необходимость надуть его раньше, чем он надует тебя, — вот на таком культурно-нравственном фоне развивается наша рыночная эпопея. Всех этих “негативных факторов” столь много, что порой спрашиваешь себя: способен ли вообще рынок функционировать в таких условиях?..

А насилие?.. Оно — лишь следствие деформированных отношений собственности. Раз ты ни в чем не уверен, вооружайся до зубов. Бей первым, пока тебя не ударили…

Фашизм немыслим без частной собственности. И дело здесь даже не в “диктатуре немецких лавочников” и не в том, что именно у нас сегодня этих лавочников больше, чем кого бы то ни было. Дело в другом. Фашизм — это некрофильское прочтение частной собственности.

Жаль, что “Быть или иметь?” Фромма у нас не появилась вовремя. Хотя понимаю: нельзя заниматься первоначальным накоплением и одновременно решать все экзистенциальные и моральные проблемы, порождаемые частной собственностью.

Конечно, “экзистенция” (“человекобытие”) собственности изначально ущербна. Однако этот экзистенциальный порок, строго говоря, самой же собственностью и преодолевается. Дух капитализма — трансцендентен. Как писал в свое время в “Независимой газете” Михаил Эпштейн, в чем-то этот дух даже “антисобственничен”. Капиталист всегда пытается освободиться от “наличного бытия”, от “налички”. Деньги у него не лежат в сундуке, а делают другие деньги, создают новые жизненные реалии, воплощаясь в стройки, города, фабрики, реконструкцию промышленности. В общем, если имманентным пороком частной собственности считать проблему “быть или иметь”, то эта проблема разрешается на трансцендентном уровне: умножая свои капиталы, собственник превращает “иметь” в “быть”.

Но… Только при определенных обстоятельствах: когда имеет смысл вкладывать капиталы в производство, в жизнь, во что-то новое, а не “обналичивать” их в недвижимость и валютные счета за границей. Здесь и возникает развилка между двумя экзистенциальными типами капитализма: биофильским и некрофильским. Первый путь — “иметь, чтобы быть”. Второй — “быть, чтобы иметь”. Первый — торжество жизни, производства, второй — торжество смерти, наличности, омертвление капитала.

Что же такое фашизм? По Фромму, “некрофильский вариант” капитализма. Оглянемся вокруг — все экономические и психологические условия уже созданы, чтобы мы пошли именно по этому пути.

“Диктатура лавочников” как классическое определение фашизма приобретает в этой связи совершенно конкретный, почти буквальный смысл: это диктатура определенного типа собственников.

Тяга к прошлому

Мы забыли про другую важнейшую компоненту фроммовской концепции “некрофильского характера” — отношение к прошлому. “Забвение в прошлом”, “романтизация прошлого” — совместимо ли все это с теми молодыми людьми в кожанках, которые торгуют сегодня в коммерческих киосках?.. Трудно, кажется, представить играющую в “комке” кассету с песней “Три танкиста, три веселых друга”. Но я, например, еще недавно с трудом совмещал в своем сознании Эдичку Лимонова со сталинскими гимнами и коммунистическими ветеранами. Или — юного рок-оболтуса, баллотирующегося в мэры Москвы от праворадикальной партии.

Да, на демонстрациях Фронта национального спасения мы видели в основном пожилых людей. Но кто знает, что будет дальше.

Молодой, разнузданный, хамский тон “Дня” (теперь переименованного в “Завтра”) — разве он рассчитан на пенсионеров, на “консерваторов” в житейском смысле этого слова? И разве отрицание частной собственности как таковой содержала программа ФНС, а сегодня содержат программные возвания лидера ЛДП Жириновского? Ничуть не бывало.

Коммунизм давно ревизован, вобрал в себя новые измерения, новые энергии. Первое — социальное — измерение коммунизма отодвинуто на задний план. Второе — национал-коммунизм — стремительно формируется на наших глазах. А есть ведь еще и третье, сакральное измерение “белого коммунизма”, рождающееся в творческой лаборатории С. Кургиняна. Ревизованный коммунизм уже развернут в прошлое и пытается вобрать в себя новые энергии — по новому интерпретированные, перетолкованные православие, монархию и народность.

Лидер КПРФ Г. Зюганов как “верный кургиняновец” в своей недавно вышедшей книге “Держава” прямо провозглашает: “Воссоединив “красный” идеал социальной справедливости, являющейся в своем роде земной ипостасью “небесной” истины, гласящей, что “перед богом все равны”, и “белый” идеал национально осмысленной государственности, воспринимаемые как форма существования многовековых народных святынь, Россия обретет наконец вожделенное… межклассовое согласие и державную мощь” (“Общая газета”, 11—17.3.94).

“Утопия, обращенная в прошлое” — таково одно из определений “консервативной революции”. Строительство “светлого прошлого” может оказаться задачей, вполне соизмеримой с “построением светлого будущего”. Это будет, так сказать, коммунистический эксперимент во втором издании… Разве все это — не некрофильская тяга к прошлому?

Кстати, Фромм различает два типа некрофилии — скрытый, когда “любовь к смерти выражается в тяге к неодушевленным предметам”, и откровенно-разрушительный, садистский, тип. Последний случай он связывает с особым “анальным характером”, симптомы которого — фиксация на испражнениях, особая склонность к ругани, к грубостям, смакование разных садистских сцен.

Об этом невольно думаешь, читая остроты из знаменитого “Агентства Дня”. Советский газетный язык всегда был более чем консервативен, поэтому газета “День” — “Завтра” здесь совершила просто стилистическую революцию, сделав ругань литературным жанром. За “Агентством Дня” слышится дыханье улицы. В этом стилистическом союзе литературы и люмпенства, люмпенства и номенклатуры угадываются контуры будущего фашизма.

Фабрика национальных сновидений

Конечно, некрофилия не заключена лишь в своих политических носителях — она разлита во всем обществе, в его мрачном самоощущении. Вот еще одна поразительная цитата из Фромма:

“Есть люди, которые необыкновенно оживляются, когда говорят о болезнях или каких-нибудь других печальных событиях — смерти, разорении и т. п. Этот некрофильский интерес проявляется не только в разговоре, но и в том, например, как человек читает газету. В первую очередь он читает самое для него интересное — сообщения о несчастных случаях и некрологи”.

К этому перечислению симптомов можно еще добавить и поистине садомазохистскую страсть наших средств массовой информации к криминальной хронике и катастрофам. Количество обезображенных трупов, появляющихся сегодня на отечественном телеэкране, явно превышает дозу, которую способен выдержать нормальный человек. Иногда кажется, что в монтажных нашего ТВ существуют специальные ящики для хранения подобных кадров, оперативно извлекаемых в случае необходимости. Еще немного — и трупы начнут использоваться в рекламе.

Телевидение иногда сравнивают со сновидениями. Болезненный интерес к трупным сюжетам, этакое подсматривание в замочную скважину за смертью явно не случайны. Тема смерти, разнообразных форм умерщвления и насилия становится доминирующей в наших “снах”.

ТВ действительно похоже на гигантскую технологию по производству “национальных сновидений”. В телестудиях творится таинственный процесс “вытеснения бессознательного”, по которому другой замечательный психоаналитик, Карл Густав Юнг, пытался реконструировать архетипы нации. Не случайно именно ТВ, обвиняемое в покушении на национальную историю, первым среди других средств массовой информации открыло тему реванша.

Гекачеписты, тусующиеся в “Пресс-клубе”, алые знамена коммунистических митингов — все это с весны 1993 года больше и больше наполняло отечественный телеэкран (хотя как будто у руководства ТВ оставались демократы). Объяснить этот факт можно только одним — бессознательной тягой к прошлому, к национальным архетипам. Успех ТВ построен прежде всего на способности режиссеров залезать в черепную коробку человека, копаться в его бессознательном, ловить его страхи и скрываемые желания, которые затем переносятся на экран.

Но в этом и была ловушка! Наши демократы хорошо проштудировали Фрейда, но, видно, почти не знакомы с Юнгом. Открытие последнего в том и состояло, что сфера подсознательного (бессознательного) не есть сфера личных переживаний одного человека, — в подсознании каждого человека скрыта “зашифрованная” память истории. Копаясь в грязном белье, пережевывая комплексы совкового обывателя, ТВ на самом деле неуклонно приближалось к “историческим сновидениям”, к “коллективному бессознательному”. В этом — невероятный парадокс электронных масс-медиа периода реформы: сами того не подозревая, они готовили реванш.

В своей книге Эрих Фромм подмечает еще один симптом некрофилии — привычку смотреть.

“…смотреть и видеть — разные вещи. Умение видеть — чисто человеческая способность, бесценный дар, которым наделен человек. Оно требует активности, внутренней открытости, интереса, внимания и сосредоточенности. Сделать снимок означает подменить акт видения объектом — фотокарточкой… Всякий, кто когда-либо наблюдал туристов, согласится, что фотографирование мира подменило собой его созерцание”.

Какая точная характеристика телевидения! Чтобы читать газету, нужно усилие, чтение неотделимо от анализа, сравнения, размышления. Иначе — поглощение телепередач. Здесь человек не видит, а именно смотрит. Бесспорно, что понятие “четвертая власть” в значительной степени означает власть электронных средств массовой информации.

А вот взгляд Игоря Шафаревича:

“Изо всех средств массовой информации наиболее совершенным является телевидение. Это как будто фрагмент из фантастического рассказа об искусственном человечестве будущего: реальная жизнь заменяется жизнью в “ящике”. Уже автору книги невозможно задать вопрос. Но в телевидении нельзя даже взглянуть на предшествующую страницу: не говорил ли он там нечто противоположное? И нельзя перелистнуть скучные страницы. Можно только покорно слушать слово за словом. Так формируется сознание хужe рабского: управляемое…”

Идеология (ММ — мифотворчество масс, по выражению Владимира Маканина)3 как специфическая форма массового сознания — изобретение ХХ века и порожденного им “массового общества”. Радио и ТВ пришли в человеческую жизнь не просто как технические новшества, они возникли как принципиально новые формы сознания, характерные черты которых — унификация личности, минимизация интимности ее жизни, “самобытия”.

Кто-то из западных журналистов, помнится, недоумевал по поводу того, как это миллионы вчера еще вполне ортодоксальных советских людей в конце 80-х — начале 90-х годов превратились в “миллионы антисоветских людей”, полностью поменяв свои идеологические знаки. Понять это действительно невозможно, не поняв ту роль, которую в тоталитарном и посттоталитарном обществе выполняют масс-медиа.

В условиях свободы значение “четвертой власти” многократно возросло! То, что раньше осуществлялось через командную систему, сегодня становится функцией СМИ. Я имею в виду то, что в политологии называют “постоянной мобилизацией электората”.

Демократия — это система, при которой народ сам может выбирать себе власть. Если так, то остается выяснить самый важный вопрос: что же такое “народ”, каким образом происходит формирование массового сознания. Ответ может быть только один: это происходит через средства массовой информации. Демократия — это власть масс-медиа, “прессократия”.

Сравнивая взгляды Фромма и Шафаревича, нельзя не отметить, правда, и одну принципиальную точку несовпадения. Речь идет об отношении к прошлому. Для Шафаревича прошлое священно, в каком-то смысле прошлое для него и есть синоним жизни, ее аутентичности. (Отсюда его критика теории “прогресса”, где прошлое “приносится в жертву” настоящему и будущему.)

Такой взгляд, конечно, полностью расходится с концепцией Фромма, для которого чрезмерная, болезненная тяга к прошлому — существенный признак некрофилии. Для Шафаревича история, корни, прошлое только и есть подлинная жизнь. Ничего не возникает. Все уже было. Новое — хорошо забытое старое. В известном смысле можно сказать даже категоричнее: настоящее — это и есть прошлое. Прошлое является и будущим. Прошлое — единственная цель и смысл человечества, если, как бы добавляет Шафаревич, оно хочет остаться человечеством, а не превратиться во что-то еще.

Шафаревич — теоретик “консервативной революции”, “романтик прошлого”, роль и значение которого для России может быть соизмерима лишь с ролью, которую вольно или невольно сыграл Ницше в веймарской Германии. Какой бы ни была политическая проекция этого консервативного романтизма (это может быть фашизм, а может — еще что-то), но культурно-историческая аналогия России с Германией здесь налицо. Идеализация прошлого для сегодняшней России, в сущности, единственная форма ее культурно-исторической идентификации. В каком-то смысле прошлое — это все, что у России осталось. Но это поистине странное — придуманное, раскрашенное, пряничное прошлое. Когда в него начинаешь вглядываться пристальнее, оно больше походит на красивую сказку, на утопию.

Дело не в том, что у России нет будущего — просто будущее и прошлое для нее сейчас одно и то же. Уже невозможно понять, где находится град Китеж — в глубине веков или в призрачной дымке будущего. Народ, семьдесят лет строивший “светлое” будущее, вдруг с рвением бросился творить такое же лучезарное прошлое. И тут очень кстати пришлись С. Кургинян с А. Прохановым, принявшиеся старательно стирать границы между этими временами. Коммунизм в их интерпретации каким-то странным образом стал продолжением той самой России, которую он же, коммунизм, и уничтожил. Проханов пошел дальше и глубже традиционного бытового уклада, культуры, государственных институтов, монархии — дальше и глубже оказался пласт квазихристианского, полуязыческого фундаментализма. Именно на этой почве и должно состояться чаемое Прохановым и Кургиняном мистическое примирение “красных” и “белых” во имя Великого “прошлого — будущего”.

И лишь одного времени мы лишены, как и прежде, — настоящего. Времени, без которого невозможно ощутить свое бытие, свое “здесь-и-теперь”. Не обретя этого измерения, Россия рискует надолго остаться некрофильской, то есть балансирующей на грани фашизма, страной.

Андрей НОВИКОВ.

1 Эрих Фромм. Адольф Гитлер: клинический случай некрофилии. М. “Высшая школа”. 1992. 143 стр.

2 Игорь Шафаревич, “Россия и мировая катастрофа” (“Наш современник”, 1993, № 1).

3 Владимир Маканин, “Квази” (“Новый мир”, 1993, № 7).