Сталин - выдающаяся личность 20 века

Секретные протоколы

Речь идёт о тайном приложении к официальному польско-германскому договору о ненападении, заключённого 26-го января 1934 года. Это приложении можно смело именовать пактом Гитлера-Пилсудского.

Понятно, что поляки ныне яростно отрицают сам факт существования этого секретного пакта, а любые упоминания о нём, именуют «кремлёвской пропагандой». Сам текст этого документа пока не обнаружен, тем не менее, упоминаний о нём имеется великое множество. Причём, сведения шли из самых разных источников, никак не связанных друг с другом. Поэтому игнорировать эту историческую проблему точно нельзя...

Первой об этом тайном пакте заговорила европейская пресса буквально сразу после подписания договора о ненападении тогда же, в 1934 году. Так, французская газета «Эхо де Пари» писала о неком «секретном польско-германском соглашении», а издание «Попюлер» в статье «Пилсудский и Гитлер» прямо указывала на следующее:

«Самым существенным вопросом является следующий: какой ценой Пилсудский и его банда заключили соглашение с Гитлером? Оставит ли Польша Германии свободу действий в австрийском вопросе? Примет ли она взамен этого „техническое“ сотрудничество Германии для действий на Украине, о которой она мечтает уже давно?».

16-го марта 1934 года английское информационное агентство «Уик» сообщило о наличии договорённости между Польшей и Германией напасть на Советский Союз, причём уже совместно с Японией. А в августе того же года английское издание «Нью стэйтсмен энд нэйшн» уже приводило подробности этого скоординированного нападения: Япония атакует российский Дальний Восток, а Германия с Польшей — европейскую часть России. Согласно эти планам, Германии предстояло захватить Ленинград, а затем двигаться на Москву. Перед Польшей ставилась задача нанести удар в двух направлениях — на Москву и на Украину.

И подобная информация продолжала поступать в европейскую прессу вплоть до конца 1934 года!

Любопытно, но в это же время данные о секретном польско-германском сотрудничестве стали поступать и по линии советской разведки. Так, в 1935 году советский резидент в Варшаве, со ссылкой на агента, работавшего в польском Генеральном штабе, сообщал в Москву:

«Наш агент категорически утверждает (так как сам читал), что к известному и официально опубликованному пакту о неагрессии в течении десяти лет между Польшей и Германией... имеется секретное добавление».

А вот какие разговоры ходили в среде русской эмиграции, которые внимательно отслеживались агентами Иностранного отдела Главного Управления государственной безопасности НКВД СССР. Так, в одном из писем бывшего посла Российской империи в Британии Е.В Саблина, которое перехватили эти агенты, было указано:

«Ходят толки о том, что, на случай занятия Японией части российской территории на Дальнем Востоке, Польша и Германия уладят свои собственные разногласия за счёт России. Польша могла бы отказаться от Данцигского коридора в обмен на некоторую часть российской территории и другой порт».

Скорее всего, речь шла о литовской Клайпеде, которую поляки намеревались разменять на спорный с Германией Данциг — информация об этом также прошла по линии советской разведки.

А ещё стало известно, что между польским и германским Генеральными штабами заключена специальная конвенция о сотрудничестве, направленная против СССР: в частности, Польше — в случае войны с Россией — предполагалось передать земли советских Украины и Белоруссии...

Фашист фашиста видит издалека

Впрочем, не только эта отрывочная информация, но и сами реальные действия обоих агрессивных государств в 30-ые годы прямо свидетельствовали о наличии секретных соглашений.

Прежде всего скажем о том, что Польша в предвоенные годы не являлась демократическим государством. Да, формально она называлась республикой. Но на деле с 1926 года страной управляла генеральская хунта в лице диктатора Юзефа Пилсудского и прочих выходцев из военной среды — маршала Эдварда Рыдз-Смиглы, полковника Юзефа Бека... Хунта признавала лишь идеологию польского великодержавного национализма. К остальным политическим идеям генералы относились с подозрением. Многие партии и движения в авторитарной Польше находились под запретом.

Но польский фашизм проявлялся не только в идейной нетерпимости. Эта страна стала настоящей тюрьмой для проживавших в ней национальных меньшинств — украинцев, белорусов, немцев, евреев, литовцев, которые составляли не меньше трети от всего населения.

Фактически все они не имели в Польше никаких прав. Чтобы получить образование или сделать государственную карьеру, требовалось обязательно принять католичество и взять себе польское имя. В противном случае представители нацменьшинств становились гражданами даже не второго, а третьего сорта, коих можно было безнаказанно унижать и преследовать.

Кстати, поляки собирались выселить всех своих евреев на... Мадагаскар! Польшей даже была создана специальная комиссия по изучению приспособленности этого африканского острова для заселения его польскими евреями. В комиссию вошли директор еврейского эмиграционного общества в Варшаве Леон Альтер, агроном из Тель-Авива Соломон Дик и майор Мечислав Лепецкий. В мае 1937 комиссия отбыла из Парижа на Мадагаскар, где поработала 10 недель, составив отчёт относительно пригодности северной части острова к колонизации.

Примечательно, что идея выселения польских евреев на Мадагаскар была поддержана и Гитлером, который, встречаясь с польским послом в Берлине, сказал, что именно в этом он видит решение еврейской проблемы, то есть в принудительной эмиграции евреев из Польши, Венгрии и Румынии в заморские колонии...

Но особые гонения поляки обрушили на православное население — на жителей Западной Белоруссии и Украины. Поляки закрыли на своей территории почти все украинские и белорусские школы. Попытки открыть их вновь приравнивались к государственному преступлению. В июне 1934 года специальным декретом правительства был создан лагерь смерти Картуз-Береза, в который помещали любого, кто посмел сомневаться в правильности проведения польской национальной политики. Одновременно Польша на международном уровне официально отказалась соблюдать любые права своих национальных меньшинств...

Понятно, что при таких условиях фашисты Польши просто не могли не сблизиться с нацистами Германии — расистские взгляды Гитлера очень симпатизировал Пилсудскому и его окружению. Их сближение началось сразу после прихода Гитлера к власти. Именно поляки первыми в мире заключили с Гитлером пакт о ненападении, тем самым положив начало международному признанию нацистского режима. Польша, кроме того, стала представлять интересы Германии в Лиге наций, откуда нацисты вышли с громким скандалом. Польские правители неизменно поддерживали все без исключения внешнеполитические вылазки Гитлера — от введения немецких войск в Рейнскую демилитаризованную зону в 1936 году до грубого присоединения Австрии к Третьему рейху двумя годами позже.

Сближение с Берлином сопровождалось отдалением Польши от Франции, которая так много сделала для становления польского государства — ведь именно благодаря Франции поляки смогли остановить наступление Тухачевского на Варшаву в 1920 году. Но уже в 1932 году Пилсудский выпроводил из Польши французскую военную миссию. А в течение 1934 года Польша полностью прекратила военное сотрудничество с Францией — все польские военные заказы были переданы Швеции и Англии.

Польский посол во Франции Липский тогда заявил:

«Отныне Польша не нуждается во Франции. Она также сожалеет о том, что в своё время согласилась принять французскую помощь, ввиду цены, которую будет вынуждена платить за неё».
Подробнее, весь текст: http://www.posprikaz.ru/2015/08/tajny-pakta-gitlera-pilsudskogo/

Пакт Гитлера — Пилсудского (секретный протокол к германо-польской декларации от 26 января 1934 г.)

Однако вернемся к мотивам Польши, совершившей на рубеже 1933–1934 гг. внешнеполитический кульбит и переметнувшейся в нацистский лагерь.

Советский нарком индел Литвинов по итогам своих бесед с польским коллегой Беком 13, 14 и 15 февраля 1934-го укажет на «серьезный поворот в ориентации политики Польши» и тут же заметит: «Вряд ли Польша могла бы брезговать нашим сотрудничеством и в то же время отдаляться от Франции, не получив откуда-либо новых гарантий или обещаний гарантий»[249].

Действительно, с чего вдруг Польша так осмелела после пакта с Гитлером? Настолько, что сломя голову бросилась разрушать имеющиеся механизмы безопасности в Европе. Что такого могли пообещать немцы? Эти вопросы тогда ставили во всех без исключения европейских столицах, подозревая наличие секретных германо-польских договоренностей, прилагавшихся к пакту от 26 января 1934-го. Ибо ничем объяснить поведение Польши в то время, кроме как наличием тайных соглашений с Гитлером, было невозможно.

Почему Варшава категорически отказывается подписать декларацию в защиту независимости стран Балтии? Добивался Литвинов более-менее внятных объяснений на сей счет от Лукасевича, да так ничего и не выяснил, и сделал вывод «о далеко идущем характере польско-германского сближения»[250]. Донимал Бека по тому же самому вопросу. Опять безрезультатно: «здесь, по-видимому, либо существует, либо имеется в виду какое-то соглашение с Германией», — отметит Литвинов в своем отчете[251].

Решила Москва прощупать с другой стороны — предложила подписать декларацию немцам. Тоже отказ. «Также конфиденциально я прошу сообщить Барту, — просил Литвинов французского посла в Москве Альфана 20 апреля 1934-го, — что в целях проверки действительной политики Гитлера в отношении Востока мы ему недавно предложили подписать совместно с нами протокол, обязывающий оба государства уважать независимость и неприкосновенность Балтийских стран. Это предложение Германией отклонено»[252].

А то вот, скажем, французы отправляют к своим польским как бы союзникам генерала Дебенея (Debeney; в 1919–1924 гг. начальник академии французского генштаба, в 1924–1930 гг. начальник генштаба, руководил реорганизацией французской армии) — договориться о корректировке франко-польского военного соглашения в связи с изменением ситуации в Европе.

Поляки заверили Дебенея, что они «за сохранение союза», но уехал генерал из Варшавы «без результата, не поняв истинных намерений Польши», — сообщал французский посол в Москве замнаркому индел Стомонякову 4 июля 1934-го. Дебеней, по словам Альфана, остался «очень недоволен» переговорами с польским генштабом. И недовольство это, пояснил французский посол, «произошло вследствие неопределенности позиции поляков по вопросу о продлении франко-польского военного договора». Французы «предложили полякам изменить договор 1921 г., применив его к нынешним условиям, а поляки отклонили это предложение, утверждая, что договор 1921 г. целиком применим и в настоящее время»[253].

Французам оставалось только пожать плечами: Гитлер наглеет, а поляки спокойны как никогда.

Альфан, зашедший побеседовать со Стомоняковым сразу после своего возвращения из Франции, особо отметил, что «имел много дел в министерстве и массу встреч с политическими деятелями. Он был поражен тем, как радикально изменились настроения по отношению к СССР. По существу, теперь нет сколько-нибудь серьезных противников этого сближения»[254]. Франция (в тот момент сильнейшая военная держава на континенте!) в смятении и беспокойстве от Гитлера и его политики, срочно ищет союзников — а Польша пребывает в безмятежном состоянии! С чего бы это?

Польша своим новым прогерманским курсом потеряла доверие везде, по сути загнала себя во внешнеполитическую изоляцию. Французский и советский дипломаты приходят к выводу: «кажется непонятным, чтобы Пилсудский вел политику, подрывающую и подорвавшую доверие к Польше во всех странах, кроме разве Эстонии, без того, чтобы Польша имела за это какую-то серьезную компенсацию со стороны Германии»[255]. Какую компенсацию?

В Великобритании, сообщает Альфан, тоже недовольны Варшавой и не понимают ее политики. Англичане не преминули напомнить французам, что они еще в ходе Парижской мирной конференции предупреждали, что с Польшей еще придется помучиться. Вообще же, заметил Альфан, в Англии «никогда не выносили Польши и всегда считали ошибкой образование такого большого польского государства»[256]. И ведь были правы англичане! Большое польское государство только усиливало неадекватное представление поляков о себе, толкая на внешнеполитические авантюры. Кроме того, то большое польское государство, когда-то задумывавшееся как большой противовес Германии, теперь было большим тылом Гитлера.

Раздражавшее всех «непонятное» поведение Польши вполне хорошо объяснялось, если исходить из того, что имелись тайные германо-польские соглашения, благодаря которым Варшава рассчитывала сорвать хороший куш вследствие поддержки агрессивных действий Гитлера. Т. е. что к польско-германскому пакту от 26 января 1934 г. прилагались секретные статьи, оформленные либо специальным протоколом, либо в виде обмена посланиями Гитлера и Пилсудского.

Подлинных документов на сей счет в архивах пока не обнаружено. Однако существует масса всевозможных данных, свидетельствующих о том, что тайное соглашение имелось. «Существует множество слухов и предположений о тайных польско-германских соглашениях, заключенных вне опубликованных документов, — информировал советский нарком Литвинов французского посла в Москве Альфана 20 апреля 1934 г., — Мы относимся очень осторожно к подобной информации, но мы получили, однако, одно сообщение, которое заслуживает серьезного отношения к себе. Там речь идет о весьма далеко идущем польско-германском соглашении, охватывающем множество международных проблем. Непосредственно Франции касается соглашение о поддержке Польшей аншлюса, равноправия Германии в вооружениях, итало-германских проектов реформы Лиги в духе отделения пакта Лиги от Версальского и, наконец, обещание польского нейтралитета в случае превентивной войны против Германии»[257].

На уточнение Альфана, в каком виде оформлены эти тайные приложения к польско-германскому пакту, Литвинов ответил, что он не уверен в существовании протокола, но что «имеются сведения об обмене личными письмами между Гитлером и Пилсудским»[258].

24 октября 1934-го премьер-министр Франции Гастон Думерг заявит временному поверенному в делах СССР во Франции М. Розенбергу, что «разделяет уверенность Литвинова в наличии польско-германского секретного договора» и что со времени поездки Барту в Варшаву (апрель 1934-го) он «не питает никаких иллюзий на этот счет». Кроме прочего, раздраженный Варшавой глава французского правительства процитирует советскому дипломату «Прудона, который писал, что полякам вредна независимость»[259]. Раньше французам надо было штудировать Прудона.

В документах, рассекреченных Службой внешней разведки России в 2009 г., есть немало интересной информации о секретных соглашениях Гитлера — Пилсудского.

1 июня 1935-го в докладе Сталину руководитель ИНО ГУГБ НКВД пишет: «Англичане уверены, что между Польшей и Германией существует какой-то тайный договор, связывающий их в европейской политике и обязывающий их к взаимной помощи»[260].

Профранцузски настроенный небезызвестный генерал Галлер высказывал уверенность: «теперь уже не подлежит никакому сомнению, что между Германией и Польшей имеется секретный военный договор, направленный против СССР». Поданным Галлера, этот договор обеспечивал Германии на случай войны с СССР «организацию в приморской области Польши этапных пунктов и особых сил по обслуживанию немецких военных транспортов». Обосновавшись таким образом на польской территории, «немцы с момента окончания военных действий автоматически завладеют всей этой территорией. Пилсудский не придает должного значения западным польским границам и готов отказаться от Поморья в целях осуществления своих фантастических планов в отношении Украины и Литвы»[261].

Военный атташе Польши во Франции полковник Блешинский признавал: «польско-немецкий союз преследует более серьезные цели, чем нормализацию польско-немецких отношений».[262].

Находившийся в то время в эмиграции во Франции, но поддерживавший тесные контакты в кругах польской военной и политической элиты генерал Владислав Сикорский (будущий премьер-министр польского эмиграционного правительства с сентября 1939-го и до своей гибели в 1943-м) не сомневался: «между Германией и Польшей существует секретный военный договор, на основании которого судьба польского Поморья окончательно решена в пользу Германии. По мнению Сикорского, Польша оставит лишь за собой железнодорожную магистраль Катовицы — Гдыня, которая будет связывать Польшу с морем, сам порт Гдыня станет вольным городом. Польша в компенсацию за это получила бы Литву с Мемелем, который станет польским портом в Балтийском море»[263].

Наконец, в агентурном донесении от источника, близкого к польским дипломатическим кругам, переданном ИНО ГУГБ НКВД советскому руководству в середине 1935 г., говорилось: «к известному и официально опубликованному пакту о неагрессии в течение десяти лет между Польшей и Германией, заключенному 26-го января 1934 года, имеется секретное добавление, подписанное того же 26-го января 1934 г. В силу этого добавления взамен за священное обязательство Германии ни в каком случае не выступать против Польши как самостоятельно, так и в коалиции с другими государствами Польша взяла на себя обязательство по отношению к Германии, которое имеет следующую редакцию (текст этого секретного добавления написан на немецком и польском языках):

„В случае непосредственного или посредственного нападения на Германию — Польша соблюдает строгий нейтралитет даже и в том случае, если бы Германия вследствие провокации была вынуждена по своей инициативе начать войну для защиты своей чести и безопасности“»[264].

Согласно данным агента советской разведки германо-польский альянс основывается на следующих базовых положениях: 1) ликвидация со стороны Германии Рапалльского договора СССР; 2) обязательство Германии не поднимать вопроса о ревизии своих восточных границ за счет Польши, «т. е. за счет Коридора, Данцига и Верхней Силезии, иначе как только мирным путем — путем добровольного двустороннего соглашения»; 3) Польша «согласно смысла этого добавления уже год тому назад порвала франко-польский союз, так как этот пункт в польско-немецком протоколе есть не только джентльменское соглашение Гитлер — Пилсудский, — это уже обязательство между государствами».

По мнению агента, «при наличии вышеупомянутого добавления к договору следует считаться с возможностью войны против СССР… силами Германии и Польши в Европе при участии Японии на Востоке».

Со слов Гонсиоровского (бригадный генерал Войска Польского) советский агент передавал, что когда условием подписания официального пакта о неагрессии Германия поставила принятие вышеизложенного секретного добавления, Пилсудский произнес следующую фразу: «Случается, что как для народа, так и для отдельной личности отсутствие смелости является самым большим несчастьем»[265].

Незадолго до подписания советско-французского договора о взаимопомощи, 18 апреля 1935-го, французская газета Bourbonnais republicain публикует непосредственно текст секретного приложения к германо-польскому пакту, предоставленный в ее распоряжение депутатом парламента, бывшим министром в правительствах Шотана Люсьеном Лямуре (был министром колоний в феврале-марте 1930-го и министром труда и социального обеспечения с ноября 1933-го по январь 1934-го).

20 апреля 1935 г. сразу два центральных советских издания — «Правда» и «Известия» — перепечатывают из этой газеты текст секретного соглашения к германо-польскому пакту о ненападении от 26 января 1934 г.:

«1. Высокие договаривающиеся стороны обязуются договариваться по всем вопросам, могущим повлечь для той и другой стороны международные обязательства, и проводить постоянную политику действенного сотрудничества.

2. Польша в ее внешних отношениях обязуется не принимать никаких решений без согласования с германским правительством, а также соблюдать при всех обстоятельствах интересы этого правительства.

3. В случае возникновения международных событий, угрожающих статус-кво, высокие договаривающиеся стороны обязуются снестись друг с другом, чтобы договориться о мерах, которые они сочтут полезным предпринять.

4. Высокие договаривающиеся стороны обязуются объединить их военные, экономические и финансовые силы, чтобы отразить всякое неспровоцированное нападение и оказывать поддержку в случае, если одна из сторон подвергнется нападению.

5. Польское правительство обязуется обеспечить свободное прохождение германских войск по своей территории в случае, если эти войска будут призваны отразить провокацию с востока или с северо-востока.

6. Германское правительство обязуется гарантировать всеми средствами, которыми оно располагает, нерушимость польских границ против всякой агрессии.

7. Высокие договаривающиеся стороны обязуются принять все меры экономического характера, могущие представить общие и частные интересы и способные усилить эффективность их общих оборонительных средств.

8. Настоящий договор останется в силе в продолжение двух лет, считая со дня обмена ратификационными документами. Он будет рассматриваться как возобновленный на такой же срок в случае, если ни одно из двух правительств не денонсирует его с предупреждением за 6 месяцев до истечения этого периода. Вследствие этого каждое правительство будет иметь право денонсировать его посредством заявления, предшествующего за 6 месяцев истечению полного периода двух лет»[266].

Т. е. согласование внешней политики между Германией и Польшей (что в реальности происходило в середине 30-х). Гарантирование польских границ Берлином в обмен на учет и содействие Варшавы «германским интересам» (читай: действиям Гитлера, направленным на слом Версальской системы). Наконец, совместные военные акции в восточном и северо-восточном направлении (т. е. Прибалтика и СССР). И мы теперь можем только гадать, как далеко могли зайти Германия и Польша в своих союзнических действиях и как скоро они двинули бы войска, чтобы, скажем, «отразить провокацию с востока или с северо-востока» — если бы 12 мая 1935 г. Господь не забрал Пилсудского. Кроме того, в мае 1935-го был подписан советско-французский договор о взаимопомощи, существенно изменивший архитектуру безопасности в Европе и вынудивший корректировать агрессивные германо-польские планы.

Конечно, и после смерти начальника Польши сотрудничество союзников — гитлеровской Германии и Польши — продолжилось. Но взять некоторую паузу, неизбежную в политике любого авторитарного государства, когда из жизни уходит его многолетний руководитель, все же пришлось. Да и фигур, равных Пилсудскому, среди его сменщиков не оказалось (что, безусловно, не относится к таким категориям, как неадекватность и шляхетский гонор — в этом плане деятели «режима полковников» от Пилсудского не отставали).

Для советских времен, тем более того времени, даже рядовая публикация в таких изданиях, как «Правда» и «Известия», не говоря уж о напечатании документа на первой странице, — это все равно что изложение официальной позиции государства.

Не знаю, считал ли Сталин этот документ аутентичным (хотя его положения совпадали и с данными, полученными по дипломатическим и разведывательным каналам, и с тем, как реально вела себя Польша), но ясно, что его обнародование в центральных изданиях было не просто для пропагандистского сопровождения советско-французского договора. Это был еще и зондаж, провоцирование Варшавы (а, возможно, и Берлина) занять позицию, отреагировать — подтвердить или опровергнуть.

Но реакции не последовало. Никаких протестов от германского и польского посольств, никаких нот из МИД Польши и Германии. И такое молчание было, как говорится, весьма красноречивым — в пользу существования секретного соглашения.

Добавим, что иные данные позволяют сделать вывод, что было не одно, а несколько секретных приложений к польско-германскому пакту. В частности, руководитель германской военной контрразведки, соратник адмирала Канариса Р. Проце заявлял: «Наш фюрер заключил в 1934 г. договор дружбы с Польшей, который исключил Польшу из числа врагов Германии ценой отказа от достижения взаимопонимания с Россией. Он отдалил угрозу раздела Польши на неопределенное время и позволил Гитлеру продолжать играть свою роль истинного врага большевизма. Секретная статья договора 1934 г. запрещала любой из сторон вести разведывательную деятельность друг против друга и предполагала обмен информацией» (этой статьи мы не видим в вышецитировавшемся тексте секретного приложения. — С. Л). Собрав своих начальников подразделений и ознакомив их с распоряжением генерального штаба, Канарис устно его дополнил: «Само собой разумеется, мы продолжаем вести работу»[267].

Как ни удивительно, но в историографии, относящейся к тому периоду, вопрос секретного протокола (или даже двух) к польско-германскому пакту о ненападении практически не фигурирует. Зато с каким удовольствием мусолится «пакт Молотова — Риббентропа»! Впрочем, чему удивляться, ведь не муссируют же тему польских преступлений в отношении пленных советских красноармейцев или, скажем, расстрела миссии русского Красного Креста — зато как любят заламывать руки, закатывать глаза и биться в падучей насчет Катыни.

На страницах «2000» автору неоднократно приходилось дискутировать на тему «секретного протокола» к советско-германскому договору о ненападении, о пресловутой мифической «речи Сталина на политбюро 19 августа 1939-го», в которой он-де дал старт Второй мировой войне. Когда припираешь оппонентов, что называется, к стенке отсутствием у них каких-либо документальных доказательств либо же показываешь, что приводимые ими «документы» (нередко — откровенные фальшивки) не могут рассматриваться в качестве надежных источников, неизменно звучит следующий «железный» аргумент: так ведь все так и происходило (или почти так), как изложено в «речи Сталина от 19 августа» и «секретном протоколе».

Я, конечно, в таких случаях парирую, что задним числом можно любые события выстроить в ряд и придать им вид «звеньев одной цепи», т. е. целенаправленно реализуемого плана, и все это облечь в форму какого-то тайного заговора/сговора («секретного протокола»).

Но раз уж такой — косвенный — аргумент звучит со стороны обличителей Сталина и Молотова, вообще антисоветчиков и русофобов всех мастей, то почему бы и по отношению к Польше не применить тот же подход. И у нас вполне получится стройная и ясная картина того, почему Польша дистанцировалась от Франции, почему отказывалась от участия в «восточном пакте», почему разрушала систему французских военных союзов, почему (забегая несколько вперед) поддерживала Гитлера во время ремилитаризации Рейнской зоны, аншлюса Австрии, раздела Чехословакии (в котором и сама поучаствовала).

Так что если имевший место событийный ряд после подписания советско-германского договора о ненападении 23 августа 1939-го признается иными как убедительное доказательство наличия секретного протокола, то они должны признать и то, что цепь событий, произошедших после подписания Польшей и Германией пакта о ненападении 26 января 1934-го, тоже свидетельствует в пользу секретного протокола, но уже польско-германского.

Хотя… В русле своей приверженности оперировать документами я все же не берусь однозначно утверждать, что секретный протокол к польско-германскому пакту был. Но в том, что существовали закулисные договоренности между Варшавой и Берлином, между Гитлером и Пилсудским — в этом не сомневаюсь ни на йоту. Иной вопрос — в каком виде.

Например, Вячеслав Михайлович Молотов до конца жизни категорически опровергал факт подписания секретного протокола к советско-германскому договору о ненападении. И в то же время подтверждал наличие советско-германских договоренностей о разграничении сфер интересов.

Поэт Феликс Чуев, долгие годы общавшийся непосредственно с Молотовым, издавший записи своих бесед с ним, неоднократно ставил перед экс-наркомом иностранных дел вопрос о «секретном протоколе». Но каждый раз получал отрицательный ответ. Вот характерный диалог: «Чуев: „На Западе упорно пишут о том, что в 1939 году вместе с договором было подписано секретное соглашение…“ Молотов: „Никакого“. Чуев: „Не было?“ Молотов: „Не было. Нет, абсурдно“. Чуев: „Сейчас уже, наверно, можно об этом говорить“. Молотов: „Конечно, тут нет никаких секретов. По-моему, нарочно распускают слухи, чтобы как-нибудь, так сказать, подмочить… ничего похожего на такое соглашение не могло быть. Я-то стоял к этому очень близко, фактически занимался этим делом, могу твердо сказать, что это, безусловно, выдумка“[268].

Одно дело, если бы Молотов, отрицая подписание „секретного протокола“, отвергал и факт каких бы то ни было договоренностей между СССР и Германией относительно сфер влияния. Так ведь нет! Молотов не просто подтверждал факт договоренностей с Германией о разграничении сфер интересов, он прямо указывал, что, используя особенности международной обстановки того времени, СССР пытался укрепить свои стратегические позиции и расширить территорию.

Молотов: „Вопрос о Прибалтике, Западной Украине, Западной Белоруссии и Бессарабии мы решили с Риббентропом в 1939 году. Немцы неохотно шли на то, что мы присоединим к себе Латвию, Литву, Эстонию и Бессарабию“[269].

Молотов: — А Бессарабию мы никогда не признавали за Румынией. Помните, она была у нас заштрихована на карте? Так вот, когда она нам понадобилась, вызываю я этого Гэфенку, даю срок, чтоб они вывели свои войска, а мы введем свои.

— Вы вызвали Гэфенку, румынского посла?

— Да, да.

„Давайте договариваться. Мы Бессарабию никогда не признавали за вами, ну а теперь лучше договариваться, решать такие вопросы“. Он сразу: „Я должен запросить правительство“. Конечно, раскис весь. „Запросите и приходите с ответом“. Пришел потом.

— А с немцами вы обговаривали, что они не будут вам мешать с Бессарабией?

— Когда Риббентроп приезжал, тогда договорились. Попутно мы говорили непосредственно с Румынией, там контактировали… В 1939 году, когда приезжал Риббентроп… Предъявляю требование: границу провести так, чтобы Черновицы к нам отошли. Немцы мне говорят: „Так никогда же Черновиц у вас не было, они всегда были у Австрии, как же вы можете требовать?“ — „Украинцы требуют! Там украинцы живут, они нам дали указание!“ — „Это ж никогда не было у России, это всегда была часть Австрии, а потом Румынии!“ — посол Шуленбург говорит. „Да, но украинцев надо же воссоединить!“ — „Там украинцев-то… Вообще не будем решать этот вопрос!“ — „Надо решать. А украинцы теперь — и Закарпатская Украина, и на востоке тоже украинская часть, вся принадлежащая Украине, а тут, что же, останется кусок? Так нельзя. Как же так?“… Никогда не принадлежавшие России Черновицы к нам перешли и теперь остаются»[270].

А вот Молотов вспоминает о беседах с Гитлером в 1940 г.: «…во второй нашей с ним беседе я перешел к своим делам. Вот вы, мол, нам хорошие страны предлагаете, но, когда в 1939 году к нам приезжал Риббентроп, мы достигли договоренности, что наши границы должны быть спокойными, и ни в Финляндии, ни в Румынии никаких чужих воинских подразделений не должно быть, а вы держите там войска! Он: „Это мелочи“. Не надо огрублять, но между социалистическими и капиталистическими государствами, если они хотят договориться, существует разделение: это ваша сфера влияния, а это наша. Вот с Риббентропом мы и договорились, что границу с Польшей проводим так, а в Финляндии и Румынии никаких иностранных войск. „Зачем вы их держите?“[271].

Опять о спорах с Гитлером: „…Он мне снова: „Вот есть хорошие страны…““ А я: „А вот есть договоренность через Риббентропа в 1939 году, что вы не будете в Финляндии держать войска, а вы там держите войска, когда это кончится? Вы и в Румынии не должны держать войска, там должны быть только румынские, а вы там держите свои войска, на нашей границе. Как это так? Это противоречит нашему соглашению“»[272].

Мог бы сослаться в споре с Гитлером на «секретный протокол» — но не ссылался. А о «договоренностях», которые были с Риббентропом, Молотов говорит постоянно, ссылается на них. Т. е. были договоренности! Но никакого «секретного протокола», утверждает Вячеслав Михайлович, не было! Хотя какой смысл ему лукавить после таких подробностей-то?

Так что вполне возможно, что и польско-германские секретные договоренности необязательно были оформлены протоколом (хотя и это весьма вероятно). Это мог быть и обмен письмами между Гитлером и Пилсудским (о чем, как говорилось выше, были косвенные данные). Возможно, договоренности носили даже вербальный характер. Не исключено — и первое, и второе, и третье.

В любом случае то, что Варшава и Берлин в те годы тесно координировали свои действия на внешней арене, выступая именно как союзники — сомнению не подлежит, и подтверждается документами (о чем мы еще не раз скажем ниже).

И уж, конечно, обстоятельства заключения польско-германского пакта 1934-го и советско-германского договора 1939-го со всеми их непубличными соглашениями — кардинально между собой разнятся.

СССР пошел на заключение соглашения с Гитлером вынужденно, когда не осталось никаких других вариантов действий, после того, как провалились переговоры о военной конвенции с Англией и Францией, в т. ч. из-за позиции Польши (на чем мы еще подробно остановимся). Польша же пошла на союз с Гитлером осознанно, имея множество других вариантов обеспечения своей безопасности против агрессии (включая действовавший франко-польский военный союз, советские предложения о военном союзе против гитлеровской агрессии, множество проектов по созданию коллективного фронта против агрессии).

СССР пошел на заключение договора о ненападении, исходя из угрозы войны на два фронта (в августе 1939-го как раз продолжался конфликт с Японией), тогда как для Польши в 1934-м такой опасности не существовало.

СССР пошел на заключение договора перед лицом значительно усилившихся стратегических позиций и военной мощи Германии (к августу 1939-го), тогда как Польша своим пактом с Гитлером создавала предпосылки для этого усиления тогда еще (в январе 1934-го) слабой Германии.

Таким образом, советско-германский пакт о ненападении станет вынужденной реакцией на те последствия, причины которых не в последнюю очередь заложит Польша своим содействием укреплению могущества третьего рейха.

Если какой пакт и дал старт Второй мировой войне — то это польско-германский от 26 января 1934-го.

Британское правительство сейчас уже настолько заангажировалось, что перед ним нет иной возможности, как только, несмотря на разгром Польши, продолжать войну против «гитлеризма» до победного конца. В своем выступлении 20 сентября в парламенте Чемберлен еще раз и совершенно категорически заявил, что правительство ориентируется на войну продолжительностью не менее трех лет.
Руководящая верхушка британской буржуазии находится сейчас в положении, которое может быть охарактеризовано словами английской пословицы «между дьяволом и глубоким морем». Если эта верхушка пошла бы сейчас на новый Мюнхен (о чем не перестает вздыхать Чемберлен), то это, помимо прямых потерь территории, колоний и пр., означало бы столь потрясающий удар по престижу и положению Англии, что она растеряла бы своих последних «друзей» среди нейтральных стран и начался бы распад ее империи. Вместе с тем всякому теперь ясно, что новый Мюнхен не только не обеспечил бы Великобритании сколько-нибудь прочного мира, а явился бы лишь прелюдией к дальнейшим и все возрастающим требованиям со стороны Гитлера. Далее, новый Мюнхен имел бы такой психологический эффект в стране, что новая мобилизация для войны (если бы она оказалась необходимой, скажем, через 6 или 12 месяцев) стала бы просто невозможной. Весьма вероятно, наконец, что новый Мюнхен повел бы не только к падению Чемберлена, но и к крупнейшим потрясениям в рядах консервативной партии и вообще к очень глубоким сдвигам во всей политической ситуации в стране, сдвигам, явно угрожающим нынешнему положению руководящей верхушки.
С другой стороны, если бы эта верхушка в настоящий момент решилась пойти на действительно серьезную, быть может, даже «трехлетнюю войну» с Германией, то Англия и Франция встретились бы не только с величайшими военными трудностями, не только вынуждены были бы понести величайшие человеческие и материальные жертвы, но и должны были бы считаться с неизбежностью «прийти к социализму» в ходе или на исходе длительной войны.
Судя по тому, что я здесь слышу и наблюдаю, убеждение в неотвратимости «социализма» как результата большой войны распространено очень широко, в том числе и в кругах буржуазии, хотя, конечно, мало кто ясно себе представляет, как должен был бы выглядеть этот «социализм». Поставленная историей в указанное положение британская руководящая верхушка полна колебаний. В противоположность ей настроение широкой массы, судя по всем отзывам (в том числе и из кругов коммунистов), гораздо более твердое, угрюмо-решительное, хотя и без всяких проявлений военного энтузиазма. Как в сложившихся обстоятельствах в конечном счете решится вопрос о войне, пока еще трудно сказать. Однако нельзя исключать решения в пользу «трехлетней войны», особенно если Гитлер предъявит сейчас Англии и Франции слишком далеко идущие требования.
В случае «трехлетней войны» формы этой последней мыслятся здесь примерно в таком виде: а) зверская воздушная война, б) ограниченные военные операции на франко-германской границе, ставящие себе задачей не прорыв линии Зигфрида, а постоянный военный «нажим» на германские линии и в) строжайшая блокада на море и на суше. Главные надежды возлагаются на блокаду, которая постепенно должна задушить Германию и вызвать в ней внутренние конвульсии, возможно, революцию. Таковы, по крайней мере, английские планы, которые, впрочем, могут быть опрокинуты действиями немцев. Данная информация, собранная мной из самых разнообразных источников, по существу полностью подтверждает те соображения, которые я слышал раньше от Ллойд Джорджа (смотрите [мою телеграмму от 13 сентября])
В связи с ожидаемыми формами войны все здесь признают громадную роль, которая выпадает на долю СССР. В борьбе с блокадой Гитлер, несомненно, постарается с помощью кнута и пряника высосать все что возможно из ресурсов среднеевропейских, балканских и скандинавских стран плюс импорт через «нейтральную» Италию. Однако, по расчету английских специалистов, ему этого надолго не хватит. Если Италия станет слишком злоупотреблять своими импортными возможностями, британский флот посадит ее на паек. Таким образом решающее значение приобретает СССР. Поэтому самый острый интерес здесь вызывает сейчас вопрос: будет СССР снабжать Германию сырьем, продовольствием и прочим или не будет? Отсюда чрезвычайное беспокойство, явно наблюдающееся во всех слоях, по поводу наших дальнейших намерений, отсюда боязнь нас раздражать и тем самым, как здесь часто выражаются, «бросать СССР в объятия Германии».

1. Сегодняшнее выступление Чемберлена в парламенте расценивается в здешних политических и правительственных кругах как отклонение гитлеровских предложений о мире242. Настроение палаты было очень воинственное. Слова премьера о восстановлении Польши вызвали шумную овацию (хотя многие депутаты различных партий потом в кулуарах мне откровенно заявляли, что никто в Англии серьезно не думает о включении в будущую Польшу отошедших к СССР областей). Общее мнение в парламентской среде сводится к тому, что, если Гитлер или какая-либо нейтральная держава (например, Муссолини, Рузвельт) в ближайшие дни не сделают каких-либо более приемлемых предложений о мире, война вступит в новую и уже гораздо более серьезную фазу.
2. Это не значит, конечно, что англо-французы по собственной инициативе перейдут к крупным операциям на западном фронте. Как я Вам уже ранее сообщал**, план войны западными державами по существу сводится к плану длительной осады (блокада, воздушная война, ограниченные операции по линии Мажино222—Зигфрид). Военные штабы Англии и Франции крепко усвоили теории Лиддел-Гарта о могуществе обороны и потому сами не собираются прорывать линию Зигфрида, а предпочитают, чтобы немцы атаковали линию Мажино, неся при этом колоссальные человеческие жертвы. Равным образом штабы рассчитывают, что, хотя англо-французская авиация и не сможет сейчас охранить от немцев Лондон и Париж, однако всякий такой налет будет обходиться Германии в столь серьезные потери, что ее позиция в воздухе должна будет прогрессивно ослабевать, ибо производственные возможности англофранцузов гораздо больше, чем у немцев. В этой связи стоит отметить, что Англия превращает Канаду (вне пределов досягаемости для германской авиации) в крупнейшую базу производства самолетов и тренировки пилотов. Данный процесс, конечно, потребует для своего вызревания значительного количества времени, но в свете расчетов на превращение войны в длительную осаду это не может представляться чем-то неестественным. Разумеется, все англо-французские расчеты легко могут быть опрокинуты действиями Германии, но я говорю сейчас лишь о том, что думают и чего хотели бы Горт и Гамелен.

Положительно, мое мнение о Чемберлене начинает повышаться. Конечно, в области внешней политики он был и остается «могильщиком империи», но зато в делах внутренних, а в особенности в умении цепляться за власть и манипулировать британским «общественным мнением», Чемберлен на редкость ловкий человек. Лучшим доказательством является то, что происходит сейчас в стране.
В самом деле, истинный характер войны с каждым днем становится все яснее. Это чисто империалистическая война. Одна империалистическая группировка — Англия и Франция — защищает свои богатейшие владения и мировые позиции, другая империалистическая держава — Германия — стремится отхватить, по крайней мере, часть этих владений в свою пользу и усилить свои мировые позиции. И так как данная борьба происходит на закате капиталистической системы, когда энтузиазм является все более редким продуктом в обиходе буржуазного общества, то создать единый национальный фронт для ведения империалистической войны сейчас дело как будто бы очень нелегкое, почти безнадежное. А между тем Чемберлену пока удается этот трюк. Надолго ли? Вопрос сейчас иной. Но во всяком случае пока удается.
Какова конкретная картина?
Начну с консерваторов. В этой решающей партии есть известная группа (Монтегю Норман, часть дельцов из Сити и др.), которая боится пролетарской революции в Германии и потому хотела бы прекращения войны и скорейшего заключения мира. Однако это пока весьма скромное меньшинство. Подавляющее большинство стоит за «войну до конца». Почему? Во-первых, потому, что всякий консерватор готов «душу свою положить» за империю, которая его не только кормит и поит, но и обеспечивает ему положение аристократа среди господствующих классов всех других капиталистических государств. Во-вторых, потому, что английская буржуазия, несмотря ни на что, чувствует себя еще достаточно сильной и уверена (пожалуй, несколько самонадеянно), что, какова бы ни была судьба Германии, Великобритании пока не угрожает советская власть. Стало быть, можно и нужно драться. Нельзя упускать благоприятного момента. А момент, с точки зрения английской правящей верхушки, сейчас действительно благоприятен. Германия пока слабее, чем в 1914 г., она изолирована, она истощена физически и экономически. С другой стороны, Англии удалось на этот раз мобилизовать империю для войны (в чем многие раньше сомневались) —особенно показательны были события в Ю[ж-ной] Африке. Ей удалось также создать единый национальный фронт для ведения войны внутри страны. Такие вещи случаются не каждый день. Кто знает, удастся ли повторить их в другой раз через 6, 12, 18 мес[яцев], если это опять понадобится? Отсюда вывод: лови момент, не зевай! И Чемберлен не зевает. А чтобы купить внутреннюю оппозицию в консервативной партии, он ввел в правительство Черчилля и Идена, которые, несмотря на все заигрывание с ними со стороны премьера, все-таки играют роль не хозяев, а заложников.
Далее, лейбористы. Достаточно бросить беглый взгляд на эту «оппозицию Его Величества» для того, чтобы понять, почему английская буржуазия пока не боится пролетарской революции в своей стране. Среди лейбористов тоже есть группа — пестрая по составу (с одной стороны, непротивленцы типа Ленсбери, с другой стороны, левые социалисты типа Криппса, Притта, Эллен Вилкинсон),— которая высказывается против войны, но она невелика (на последнем заседании парламентской фракции 15 из 150) и разрозненна. Основная же масса лейбористов настроена крайне воинственно, более воинственно даже, чем консерваторы. Это понятно: приказчики всегда бывают большими роялистами, чем сам король. Такое настроение объясняется двумя главными причинами: 1) «имперский» мотив тоже имеет власть над душами лейбористов, хотя часто не в откровенно прямой, а в стыдливо завуалированной форме (как у Моррисона, например) и 2) Чемберлен купил «оппозицию Его Величества», провозгласив, что основной целью войны является борьба «против гитлеризма» и за «свободу и демократию». Премьер лицемерно рядится в тогу «антифашиста», а жулики и простаки среди лейбористов (есть и те и другие) приходят в телячий восторг и готовы проливать кровь масс в этой империалистической схватке. В результате ликвидирована даже та худосочная, бесхребетная оппозиция, которая существовала раньше. Лейбористы больше не рискуют атаковать правительство в парламенте. Все, что они себе позволяют,— это задавать ему благочестивые вопросы и подавать почтительные советы. Особенно подхалимствует Гринвуд, который является «персона грата» на 10, Downing Street, и которому премьер собственноручно пишет (пером, не на машинке) письма, начинающиеся обращением «Dear Arthur». Консервативная пресса всячески раздувает имя Гринвуда, не скупясь на комплименты этому «истинно государственному человеку», а Гринвуд принимает все это всерьез и воображает, что пред ним теперь открывается карьера премьера в «национальном правительстве», которое рано или поздно должно сформироваться в ходе войны. Не лучше положение в тред-юнионах: центральные правления во главе с Ситрином ходят перед правительством на задних лапках и срывают попытки местных организаций вести борьбу против ухудшения условий труда, широко проводимого предпринимателями под вывеской «военной необходимости». О «Дэйли Геральд» и говорить не приходится: она побила все рекорды гнусности, особенно по вопросу об СССР. Так господствующие классы Англии умеют ставить себе на службу аппарат «рабочего движения» и через него вести за собою массы. При этом особенно замечательно, что Чемберлену удался исключительно ловкий трюк: имея лейбористов в кармане, он в то же время не ввел их в правительство— в роли оппозиции они для него гораздо ценнее. В этой роли они легче могут втирать очки рабочим.
Либералы. Старик Ллойд Джордж, несмотря на свои 76 лет, доставляет немало хлопот правительству. Он за мир, за мирную конференцию сейчас, а не после войны. Но Ллойд Джордж все-таки в меньшинстве. Большинство либералов во главе с Синклером поддерживают правительство, а главное, войну. Впрочем, либералы проявляют больше критичности и независимости, чем лейбористы.
Таким образом, в наличии единого национального фронта сомневаться не приходится. Насколько он прочен, как долго продержится, пока трудно гадать. Но пока он есть, и командует им Чемберлен. Этот фронт решительно стоит за «войну до конца». При таких условиях можно позволить себе роскошь борьбы за империю.
В заключение еще одна характерная черта. Так велико здесь духовное влияние верхушки, что оно в известной мере сказалось даже на британской компартии. В начале она взяла линию борьбы «на два фронта»: против германского фашизма и против правительства Чемберлена, как неспособного вести действительную борьбу подобного рода. Только с начала октября компартия стала на правильную позицию: признала войну империалистической и стала агитировать за мир. Однако эта перемена фронта не обошлась без «потерь». Поллит и Кэмпбелл вышли из состава политбюро.

«Подписанию Декларации предшествовали безуспешные попытки Польши тайно склонить свою основную союзницу Францию к войне против Германии в связи с начавшейся её ремилитаризацией в нарушение Версальских соглашений. Отказ Франции, а также подписание летом 1933 года Пакта четырёх (Англия, Франция, Италия, Германия)[7] усиливали опасения Польши, что «большие» державы будут готовы пожертвовать интересами «малых» в случае кризиса. Результатом стала попытка обезопасить себя от возможной агрессии двусторонним договором с Германией. Кроме того, на позицию Польши повлиял тот факт, что в среднеевропейской политике складывался чётко выраженный союз Польши и Венгрии, направленный против Малой Антанты (Чехословакия, Югославия, Румыния). Польское руководство ожидало от Германии (также заинтересованной в разделе Чехословакии и, возможно, Австрии и Югославии) активной взаимной поддержки в вопросах передела версальских границ».