Женщины - предводители пиратов

Вдова Чинга, пиратка

Х.Л.Борхес
Перевод М.Былинкиной
Из книги "Всемирная история низости" ("Historia universal de la infamia" 1935

Слово "корсарша" может ненароком вызвать воспоминания не слишком приятного свойства об иных пошловатых сарсуэлах, где девицы, по виду явные горничные, изображают пираток, танцующих на волнах из раскрашенного картона. И тем не менее были корсарши - женщины, знающие толк в морском деле, умевшие обуздывать свирепые команды, преследовать и грабить корабли. Одной из них считалась Мэри Рид, однажды объявившая, что ремесло пирата не каждому по силам и, чтобы с честью делать это дело, надо быть таким же, как она, отважным мужчиной. На первых порах своей славной карьеры, когда она еще не была капитан-шей, одного из ее возлюбленных оскорбил судовой драгун. Мэри вызвала его на дуэль и сражалась с оружием в каждой руке - по старинному обычаю островов Карибского моря: в левой - громоздкий и капризный пистолет, в правой - верный меч. Пистолет дал осечку, но меч не подвел... В 1720 году далеко не безопасную деятельность Мэри Рид пресекла испанская виселица в Сантьяго-де-ла-Веге (Ямайка).

Другой пираткой в этих морях была Энн Боней, блистательная ирландка с высоким бюстом и огненной шевелюрой, не раз рисковавшая своим телом при абордаже. Она стала товарищем Мэри Рид по оружию, а потом и по виселице. Ее возлюбленный, капитан Джон Ракмэм, тоже обрел свою петлю, причем в том же самом спектакле. Энн с горечью и презрением почти дословно повторила язвительные слова Айши, сказанные Боабдилу: "Если бы ты бился как мужчина, тебя бы не вздернули как собаку".

Еще одной, но более удачливой и знаменитой была пиратка, бороздившая воды Азии, от Желтого моря до рек на границе Аннама. Я имею в виду искушенную в ратных делах вдову Чинга.

Годы ученичества

В 1797 году владельцы многих пиратских эскадр в этом море основали консорциум и назначили адмиралом некоего Чинга, человека опытного и достойного. Он так безжалостно и усердно грабил побережье, что до нитки обобранные жители пытались слезами и подношениями вымолить заступничество императора. Их отчаянные жалобы были услышаны: им приказали спалить деревни, забросить рыбацкий промысел, отойти в глубь страны и изучать неизвестную им науку, звавшуюся агрикультурой. Рыбаки так и сделали, а потерпевших на этот раз неудачу грабителей встретили пустынные берега. И потому пришлось им заняться разбоем на море, что наносило еще больший урон империи, ибо серьезно страдала торговля. Правительство, не слишком долго думая, велело бывшим рыболовам бросить плуг и быков и снова взяться за весла и сети. Но те воспротивились, помня недоброе прошлое, и власти приняли иное решение: назначить адмирала Чинга начальником императорских конюшен. Чинг поддался соблазну. Судовладельцы вовремя об этом узнали, и их праведный гнев вылился в щедрое угощение: они поднесли ему блюдо отравленных гусениц, приготовленных с рисом. Чревоугодие имело роковые последствия: прежний адмирал и новоиспеченный начальник императорских конюшен отдал душу богу морскому. Вдова, потрясенная сразу двумя изменами, собрала пиратов, сообщила им об интригах, призвала отвергнуть лицемерные милости императора и отказаться от службы неблагодарным судовладельцам, склонным потчевать отравой. Она предложила им действовать на свой страх и риск и выбрать нового адмирала. Избрана была она. Гибкая женщина с сонным взглядом и темнозубой улыбкой. Черные, лоснящиеся от масла волосы блестели ярче, чем ее глаза.

Следуя ее хладнокровным приказам, все суда вышли в море навстречу штормам и опасностям.

Командование

Тринадцать лет продолжался непрестанный разбой. В армаду входили шесть флотилий под флагами разных цветов: красным, желтым, зеленым, черным, лиловым и серо-змеиным - на капитанском судне. Начальники звались Птица-и-Камень, ВозмездиеТорных-Вод, Сокровище-Судовой-Команды, Волна-с-Многими-Рыбами и Высокое-Солнце. Регламент, составленный лично вдовою Чинга, был строг и непререкаем, а его стиль, точный и лаконичный, лишен выспренних риторических красот, сообщающих дутое величие официальному китайскому слогу, чудовищные примеры которого приводятся несколько ниже. Цитирую отдельные статьи Регламента:

"Вся сгруженная с вражеских судов добыча должна быть доставлена на склад и там пересчитана. Положенная каждому пирату пятая часть добычи будет ему своевременно выдана; остальное хранить на складе. Нарушение приказа карается смертью".

"Пират, оставивший свой пост без специального на то разрешения, несет наказание: ему публично прокалывают уши. Повторное преступление карается смертью".

"Торговлю женщинами, захваченными в поселениях, запрещено производить на палубе; следует ограничиться трюмом и только с разрешения суперкарго. Нарушение приказа карается смертью".

Из показаний пленных явствует, что пища пиратов состояла в основном из галет, жирных жареных крыс и вареного риса и что в дни сражений они подсыпали порох себе в спиртное. Крапленые карты и кости, чаша с вином и игра "фантан", дурманная трубка опиума и фонарики скрашивали отдых. Из оружия предпочитали меч и бой вели сразу двумя руками. Перед тем как идти на абордаж, натирали скулы и тело чесночной настойкой, считавшейся верным средством от смертоносных укусов пуль.

Членов команды сопровождали их жены, а капитана - целый гарем из пяти-шести женщин, сменявшихся после побед.

Говорит Киа-Кинг, молодой император

В середине 1809 года был издан указ императора. Я переведу его первую и последнюю части. Стиль многим не нравится:

"Люди жалкие и порочные; люди, топчущие хлеб насущный и не внемлющие гласу вопиющих сборщиков налогов и сирот; люди, отвергающие истину печатных книг и слезы льющие, когда их взгляды устремляются на Север, - эти люди являются помехой благоденствию на наших реках и нарушают древнее спокойствие морей под нашей властью. Их ненадежные и хрупкие суденышки и днем и ночью борются с волнами. Их помыслы направлены на сотворение зла, и не друзья они, и не были они друзьями истинными морехода. О помощи ему они не помышляют и поступают с ним несправедливо и жестоко: не только грабят, но калечат или убивают. Не подчиняются они естественным законам мироздания, а потому и реки из своих выходят берегов, и берега затоплены водой, и сыновья идут против отцов, и время засух и дождей с годами изменилось...

...А посему велю тебе, мой адмирал Кво-Ланг, карать виновных. Не позабудь, что милосердие - исконный атрибут монаршей власти и было бы весьма самонадеянно желать его присвоить. Будь беспощаден, праведен, будь мне послушен и непобедим".

Беглое упоминание о хрупкости лодок не имело, конечно, никаких оснований. Просто надо было приободрить воинов Кво-Ланга. Спустя девяносто дней силы вдовы Чинг столкнулись с силами Центральной империи. Примерно тысяча судов сражалась от восхода и до захода солнца. Битву сопровождал аккомпанемент колокольчиков и барабанов, пушечных выстрелов и проклятий, гонгов и пророчеств. Силы империи были разбиты. Так и не представилось им случая проявить запрещенное снисхождение или предписанную жестокость. Кво-Ланг последовал обычаю, о котором наши побежденные генералы предпочитают забывать: покончил самоубийством.

Берега, объятые ужасом

И тогда шесть сотен воинственных джонок и сорок тысяч победивших пиратов гордой Вдовы заполонили устье реки Сицзян, предавая селения огню и мечу, приумножая число сирот справа и слева по борту. Иные деревни сровняли с землей. Только в одной из них взяли тысячу пленных. Сто двадцать женщин, отдавшихся под зыбкую защиту тростниковых зарослей и ближних рисовых полей, были там найдены - их выдал несмолкаемый плач ребенка - и проданы затем в Макао. Весть о горьких слезах и свирепых расправах, хотя и неблизким путем, дошла до Киа-Кинга, Сына Неба. Кое-кто из историков уверяет, что она его опечалила менее, чем разгром карательной экспедиции. Так или иначе, он оснастил вторую, устрашающую по числу штандартов, матросов, солдат, оружия, припасов, астро- логов и предсказателей. Командовать на этот раз пришлось Тинг-Квею. Несметное множество его кораблей заполонило дельту Сицзяна и отрезало выход пиратской эскадре. Вдова приготовилась к бою. Она знала, что бой будет трудным, неслыханно трудным, почти безнадежным, ибо дни и месяцы краж и безделья развратили людей. Но сражение не начиналось. Солнце спокойно вставало и заходило за трепетавший тростник. И люди, и оружие были настороже. Полуденный зной размаривал, отдых томил.

Дракон и лисица

Между тем ленивые стайки драконов ежевечерне взмывали в небо с судов имперской эскадры и деликатно садились на воду и на палубы вражеских джонок. Эти легкие сооружения из тростника и бумаги напоминали воздушных змеев, а их пурпуровый или серебристый цвет усиливал сходство. Вдова с любопытством разглядывала эти странные метеориты и вспоминала длинную и туманную притчу о драконе, который всегда опекает лису, несмотря на ее вечную неблагодарность и бесконечные проступки. Уже луна пошла на убыль, а фигурки из тростника и бумаги продолжали повествовать все ту же историю с чуть заметными отклонениями. Вдова печалилась и размышляла. Когда луна стала круглой в небе и в розоватой воде, история, казалось, пришла к концу. Никто не мог предсказать, всепрощение или страшное наказание станет уделом лисицы, но неизбежный финал приближался. Вдова поняла. Она бросила оба свои меча в реку, преклонила колена на палубе и приказала везти себя на императорское судно.

Спускался вечер, небо кишело драконами, на этот раз желтыми. Вдова, поднимаясь на борт, прошептала такую фразу: "Лисица идет под крыло дракона".

Апофеоз

Летописцы сообщают, что лиса получила прощение и посвятила свою долгую старость торговле опиумом. Она перестала зваться Вдовой и взяла имя, в переводе с китайского означающее "Блеск Истинного Образования".

«С того самого дня (пишет один историк) все суда обрели покой. Бесчисленные реки и четыре моря стали надежными и добрыми путями.

Земледельцы смогли продать острые мечи, приобрести быков и пахать свое поле. Они свершали обряды жертвоприношения, молились на горных вершинах и радовались целыми днями, распевая песни за ширмами».



-------------------------------- -------------------------------- ----------------


... слова Айши, сказанные Боабдилу... – Абу Абдаллах (1460-1526), в испанских романсах – Боабдил, последний мусульманский правитель Гранады. О сдаче им своей столицы и словах его матери Айши рассказано в последней главе «Повести о Сегри и Абесеррахах» (1595) испанского писателя Хинеса Переса де Иты, в книге очерков Вашингтона Ирвинга «Альгамбра» (1832, глава «Памятники царствования Боабдила») и др.

Киа-Кинг – т.е. Цзяцин (1760-1820).

Я шла к нему каждое утро. Я каждое утро знала, что он меня ждет, что он меня хочет, я знала, что это опять произойдет. Это будет как вчера, как завтра, как в первый день – но с ним никогда не бывает одинаково, природа нас наделила способностью к разнообразному восприятию, пусть он делает все, как обычно – но я всегда буду чувствовать что-то новое. Это не надоедает.
Я шла к нему той походкой, на которую способна только женщина. Женщина, которая знает, что ее ждет – и хочет этого. Женщина, которая знает, что ее ждут. Я шла так, как ему нравилось, как мне когда-то показали наши с ним друзья – я шла ногами вперед, спиной вниз, руки назад. Я несла ему себя, стараясь шире раздвигать колени, предвкушая встречу. Я почему-то всегда в этот момент закусывала нижнюю губу, мне это нравилось.
Идти было довольно далеко, но я делала это в одном порыве, на одном дыхании. Раньше я не всегда могла дойти за один раз, даже, стыдно вспомнить, садилась передохнуть на попку – тогда наши друзья больно ругали меня и заставляли начинать с начала.
И каждое утро я приближалась к его органу. Я всегда немножко замедляла движение на последних шажках, старалась растянуть эти мгновения. Я ничего не могла и не хотела с собой поделать – от первого же прикосновения у меня всегда начинались судороги, я его чувствовала, я была для него. Он очень подходил мне по размеру, я к нему привыкла, раздвоенный кончик мягко и упруго заходил сразу в оба мои отверстия. Когда-то нам помогали друзья, потом я немножко подправляла его руками, но сейчас мне не нужно было никакой помощи – я не сомневаюсь, что смогла бы поймать его обеими своими дырочками хоть с закрытыми глазами.
Я продвинулась на максимальную глубину, замерла, наслаждаясь привычным чувством устойчивости и уверенности. Чуть дальше откинулась назад, выпрямила ноги, потом слегка согнула колени и сильно сдавила его ногами. Это была наша церемония приветствия, по моему телу прокатывались легкие волны возбуждения, данные еще первым толчком, первым прикосновением.
Подошел мой помощник, позевывая, привязал мои ноги к органу. Потом обошел вокруг и завязал веревки на моих запястьях, свободные руки мне бы только мешали. Еще раз зевнул и начал крутить ручку – началась мистическая процедура поднятия.
Я подалась вперед – от меня требовалось определенное мастерство, особенно в первые мгновения отрыва от палубы. От этого движения я ощутила новую волну его присутствия в себе. Когда-то я замечталась и осталась сидеть, полулежа во время начала подъема, потом было очень больно, он чуть не вышел из меня прямо через мой живот. Больше я никогда так не делала, всегда теперь стараюсь крепко держать его коленями и хочу быть повыше.
Подъем – медленный, внешне спокойный, но с каждым поворотом рукоятки лебедки его положение во мне меняется. Я балансирую на нем, танцую, веревки рук не натянуты, я делаю много лишних движений, я живу.
На высоте нескольких футов появляется солнце. Оно еще очень низко над океаном, красное, гордое. С солнцем мы не очень дружим, оно часто делает мне очень жарко, бывало так, что я даже не помнила, как меня снимали вечером. Первое время, когда я еще не привыкла и всего боялась, солнце делало мою кожу ярко-розовой – в такие дни было особенно больно, если меня вечером ругали плеткой.
В утреннем подъеме мне особенно нравится самый верх, самая высота. Здесь можно не танцевать, можно опустить руки, мне так очень удобно, за долгое время мое тело приспособилось, мне комфортно и легко быть прямым продолжением его органа. Я оглянулась, окинула взглядом сильное тело моего корабля. Он был спокоен и уверен, большинство наших помощников еще спали, за штурвалом на мостике стояла неподвижная тень. Мы с моим кораблем шли под половиной парусов, ветер развевал черный флаг на бизань-мачте, за кормой неторопливо кружились чайки. Красота. И я.
Помощник у лебедки поплевал на руки и начался спуск. Я опять ощутила, как во мне шевелится раздвоенный орган моего корабля. Я начала готовиться к броску. Этот момент один из наиболее сильных по ощущениям – я танцую на органе моего корабля, держу равновесие, но в какой-то момент, почувствовав достаточный наклон его органа, нужно просто броситься вперед.
Нужно поверить веревкам, что они есть, что завязаны правильно, броситься вперед всем телом – и замереть в позе установленного бушприта, с гордо поднятой головой, с оттянутыми назад руками, с красивой грудью над волнами океана – нужно стать естественным продолжением своего корабля.
В первые мгновения после броска я всегда закрываю глаза от наслаждения, прислушиваюсь к своему телу, чувствую, как орган моего корабля занимает окончательное удобное ему положение. Чувствую вибрации, это помощник закрепляет веревки.
Я готова.
Мы с моим кораблем никуда не спешим.
У нас снова будет вместе целый бесконечный день, похожий на вчера, похожий на завтра. Мы будем вместе.
Мне не хотелось открывать глаза. Океан был спокоен, мой корабль слегка покачивался из стороны в сторону, как бы любуясь мной, рассматривая меня на своей вытянутой вперед вилке. Сегодня он будет иметь меня мягко. От легких движений его органа в моей утробе мной начал овладевать знакомый озноб, я постаралась крепче сжать его собой, готовясь отдаться. В месте нашего контакта я чувствовала все его большое тело, мачты, пушечные порты, запах пищи из его камбуза, хлюпанье воды в трюмах... Мне нравилась бортовая качка, его орган поворачивался вместе со мной, но чуть раньше меня, нажимал на мою плоть мягко и настойчиво. Я почувствовала, что увлажняюсь. Я задрожала сильнее, корабль словно понял меня, и попытался слегка вынуть свой орган. Мое тело следовало за ним, опускалось вниз, волны стали ближе. Выждав паузу внизу, мой корабль начал быстро вводить свой орган обратно, нанизывая меня на свою вилку. Я чувствовала его силу, она поднимала меня вверх, к облакам и чайкам. Вскоре его давление ослабло, мы оказались на высоте волны. Корабль слегка покрутил мной из стороны в сторону, потом снова опустил и снова начал вонзаться в меня. Я чувствовала, что соки из меня текут все обильнее, я не хотела отвлекаться, я не хотела сдерживаться. Я хотела и ждала моего любимого первого утреннего оргазма, мы с моим кораблем никуда не спешили. После пятой или шестой волны у меня начали постукивать зубы, я задрожала всем телом, дорога назад стала невозможной. Я опустила голову, посмотрела на свою торчащую грудь, мне вдруг захотелось, чтобы корабль к ней прикоснулся, чем угодно, какой-нибудь своей веревкой или хоть бы руками любого своего помощника. Почему меня не привязывают к нему за грудь? Почему не догадаются привязать ко мне парус, ух, как бы я чувствовала его трепещущую силу на своей груди! Я захотела удара, захотела боли, пусть бы корабль бросил меня вниз, ударил лицом по волнам океана, как он иногда делал это в дни бурных отношений.
Я постаралась согнуть руки в локтях, отклонилась назад, почувствовала с новой силой его орган в своей утробе и задергалась в длительном оргазме, пропуская через себя волны облегчения.
Есть...
Мой корабль высоко поднял меня и долго держал так, гордясь своей очередной победой над моим естеством. Потом продолжил ласку, покачивая мной из стороны в сторону и не позволяя забыть о себе. Я ощущала, как вышедшая из меня влага пузырится на его деревянном органе, образует пену, на которую раньше очень любили смотреть помощники моего корабля. Когда-то, когда я еще понимала их речь, мне нравилось слушать, как они гадали по пенистому бушприту – определяли погоду, характер волн, состояние корабля и даже качество пищи в камбузе.
Сегодня, кажется, никого не было. Помощники отдыхали после вчерашней попойки, во время которой зачем-то все время совали в меня свои члены. Я их не очень прогоняла, иногда даже делала вид, что мои органы способны почувствовать их смешные палочки – но получать с ними удовольствие уже давно не могла, я посвятила себя моему кораблю, моему суженному, ничто никогда не сравнится с движениями его раздвоенного органа. Если он отдает меня для шалостей своим маленьким друзьям – он имеет на это право, я принадлежу ему.
Мой корабль продолжал крепко держать меня изнутри, слегка покачивая и подбрасывая, явно готовил к следующему оргазму. Однако я вдруг ощутила, что с моим кораблем происходит нечто необычное, его орган задрожал от далекого топота ног, я затылком ощутила волну напряжения.
Я попыталась оглянуться и тут же все поняла.
Помощник на мачте что-то кричал и показывал вперед, я тоже посмотрела туда и увидела на горизонте другой корабль.
Похоже, сегодня будет интересно.
Мне всегда было жалко другие корабли, которые были вынуждены общаться с деревянными женщинами на бушпритах. Откровенное извращение, но настолько распространенное, что уже стало нормой. Ну, какой может быть интерес кораблю подбрасывать своим бушпритом куклу? Это же единственное положение, в котором женщина на корабле приносит счастье. Мой корабль обычно топил эти глупые корабли вместе с их деревянными любовницами.
Хотя удача улыбалась не всегда. Помню, как-то мы даже удирали от толстого военного нахала под английским флагом, а тот плюнул ядром прямо по прекрасному телу моего корабля. Я хорошо помню этот толчок его органа в меня – необычный, неласковый, обиженный и растерянный. Я тогда попыталась всеми своими силами помочь моему кораблю, попыталась через его орган проникнуть дальше, к месту пробоины, незримо присутствовать там. Возможно, мне это удалось – по крайней мере, помощники моего корабля довольно быстро справились с бедой, и топать по палубе стали намного меньше.
Сейчас на моем корабле начали раздаваться отрывистые крики команды, все засуетилось, я почувствовала полные паруса раньше, чем их увидела. Мой корабль стал значительно меньше уделять мне внимания, почти не качал, мы неслись вперед, у нас была работа.
Вскоре очертания торгового парусника стали видны совершенно отчетливо, и стало понятно, что никуда он от нас не денется. Стало это понятно и ему. Я была на самом острие погони, я смотрела на жертву во все глаза, жадно втягивала носом воздух. Я утратила чувство размера, я шевелила ступнями ног и была уверена, что этим увеличиваю нашу скорость. Казалось, помощники бегают прямо по моей спине, и, если бы мне развязали руки – я вне сомнения дотянулась бы до жертвы и притянула бы ее сюда. Когда я увидела у себя над головой наше ядро – я легонько подула ему вслед, направляя его не в правый борт, а прямо по центру глупой кормы жертвы. Ядро изменило траекторию, и я почувствовала азартное удовольствие от щелчка попадания.
Купец поднял какие-то флаги, опустил паруса, первая часть работы была сделана.
Помощники моего корабля убавили ход, мы стали приближаться, намереваясь счалиться бортами.
Вдоль чужого борта стояли пассажиры и команда купца, оружие демонстративно лежало перед ними. Там даже были какие-то глупые женщины в глупых одеждах – я уже давно не видела одетых женщин, мне показалось это жутко некрасиво и противоестественно. Надеюсь, их скоро разденут.
Вдруг на купце началось какое-то волнение, я не сразу поняла, что все показывают пальцем на меня. Несколько женщин свалились в обморок, остальные схватились за перила и стояли с широко раскрытыми ртами.
Я им победно улыбнулась всем блеском моих белых зубов.
От этого попадали и остальные женщины, мужчины пришли в большое волнение и вопросительно смотрели на своего старшего.
Улыбка получилась удачной. Моя кожа задубела от солнца и ветра, была красивого медного цвета. Волосы давно выгорели и спутались, развевались сзади жесткой паклей. Я привыкла проводить время неподвижно, часто с закрытыми глазами, все время чувствуя орган моего корабля внутри меня и постоянно получая от этого оргазмы. Мимика не была свойственна моему обветренному лицу, но тут я улыбнулась – вряд ли ошибусь, что эта улыбка напугала жертв не меньше, чем пушки моего корабля.
Перебросили абордажные мостики.
Мужчин отвели в сторону и заперли их в каюте, вероятно, пообещав в обмен на добровольную сдачу сохранить им жизнь и удовлетвориться только товаром. Женщин, к моему удовольствию, раздели прямо на палубе. Некоторые сопротивлялись, одну такую глупую просто зарезали кинжалом, вторую за нерасторопность выбросили за борт. Остальные стали покладистее и довольно резво выстроили свои белые тела в шеренгу. Вероятно, они кричали, но мой слух был очень притуплен от постоянного шума волн о форштевень моего корабля, я уже давно почти ничего не слышала, умела воспринимать только вибрации органа у меня внутри. Все остальное было для меня ватой, даже удары плетки по моей коже, которые в последнее время, кстати, были довольно редко.
Часть стоявших женщин попыталась прикрыться руками или спрятаться за соседок, но когда зарезали еще одну, они поняли, что помощники моего корабля властны надо всем сущим, и перестали стесняться. Даже тогда, когда помощники стали шарить по их телам, а потом приказывали повернуться спиной, нагнуться и широко расставить ноги. Затем их выстроили в ряд.
Шеренга голых женщин мне что-то напомнила, я знала, что будет дальше.
И действительно, женщин по абордажному трапу начали перегонять на мой корабль. На середине трапа заставляли остановиться, и стоящий на нашей палубе помощник в красивой форме долго рассматривал кандидатку, потом трогал ей груди, по одной взвешивая их в ладони, ковырял в паху, заставлял открыть рот. Как перед тем и помощники на захваченном корабле, разворачивал, низко нагибал, а она сама руками разводила ягодицы. После этого либо галантно приглашал рукой на свою палубу, или, что было чаще, красиво размахивался и ударом кулака отправлял ее за борт. На мостик выходила следующая, останавливалась на середине и ждала своей участи.
Когда-то так стояла и я.
Помню, как меня всю тогда охватило какое-то новое чувство, я впервые в жизни стояла голой перед мужчинами, причем перед многими мужчинами, и все они впивались в меня взглядами, рассматривали все мои потаенные места – я ничего не могла сделать, закрываться было бы глупо. Я ждала тогда своей участи совершенно красная от стыда – да, я вспомнила, это называлось стыд!
От этого воспоминания все вдруг стало понятно, простая и страшная мысль прожгла сознание – мой корабль хочет мне изменить! Не может быть!!!
Но сомнений уже не было. В доли секунды я представила всю процедуру, как она сейчас произойдет. Женщин привяжут в доступных позах, и начнется пиратское голосование – новой избранницей корабля станет та, которая соберет наибольшее количество спермы. Потом многодневная оргия и всех остальных – за борт.
А я???
Разве я не любила тебя, корабль? Разве я не подправляла твои ядра и не врачевала твои раны? Разве я была плохим бушпритом? За что???
У меня очень сильно защемило сердце, я несколько раз непроизвольно глотнула ртом воздух и моя голова свесилась на бок.
Я уже не могла услышать разговор за спиной:
– Смотри, умерла таки! А ты говорил – раз быстро сошла с ума, значит, проживет долго. Впрочем – хер с ней, толку от нее последнее время все равно не было никакого.