Персидская казачья бригада при В.А. Косоговском

ПЕРСИДСКАЯ КАЗАЧЬЯ БРИГАДА ПОД РУКОВОДСТВОМ В.А. КОСОГОВСКОГО: НАЧАЛО ПРЕОБРАЗОВАНИЙ
(МАРТ 1894 – МАЙ 1895 ГГ.)

ГЛАВА 1
ПКБ НА ПЕРЕЛОМЕ: «ДЕЛО БЕЛЬГАРДА» И ПРЕОБРАЗОВАНИЯ В.А. КОСОГОВСКОГО (МАРТ 1894 – МАРТ 1895 ГГ.)


1.1. Назначение В.А. Косоговского
К 1894 г. главной задачей ПКБ по-прежнему оставалось «приобрести влияние на персидское правительство и помешать другим, враждебным… (России – О. Г.) правительствам взяться за это дело» . ПКБ формально состояла из 3-х полков, гвардейского эскадрона, 4-орудийной батареи и музыкантского хора. Фактически же из-за событий 1892–1893 гг. численность ПКБ сократилась с 1 210 до 872, причём, как отмечал В.А. Косоговский, «из 762 человек, считая 110 пенсионеров, с которыми 872 человека … мне было сдано 18 мая 1894 г. всего 175 конных, из коих вполне годных к кавалерийской службе оказалось только 112 человек» . Русская инструкторская миссия вместо положенных 1 полковника ГШ, 3 обер-офицеров и 5 унтер-офицеров состояла из 2 обер- (ротмистр Владимир Карлович Бельгард и подъесаул Александр Фердинандович Рафалович) и 5 унтер-офицеров (урядник Новак, урядник Григорий Сергеевич Головков, об остальных сведений нет). Временно исполнявшим должность командира ПКБ – Заведующего обучением персидской кавалерии – был ротмистр. Связано это было с предшествовавшим финансовым кризисом в ПКБ, в результате которого высшее российское начальство приняло решение на год оставить 2 должности – штаб- и обер-офицеров – вакантными, сэкономив таким образом расходы персидского правительства на ПКБ и ликвидировав бригадный долг .
22 февраля 1894 г. последовало высочайшее соизволение на командирование В. А. Косоговского в Персию в качестве Заведующего. 7 марта высочайшим приказом он был назначен в распоряжении Командующего войсками Кавказского военного округа состоять на должности с отчислением от занимаемой должности . 17 апреля за отличие по службе произведён в полковники ГШ, а 27 апреля отправился к месту командирования . Одновременно с его назначением Главным штабом в качестве третьего инструктора был утверждён поручик Николай Алоизиевич Орановский .
Но в Тегеране командиром бригады желали видеть другое лицо. Посланник тайный советник Евгений Карлович Бюцов через Министерство иностранных дел несколько раз доносил в Военное министерство желание шаха оставить ротмистра В.К. Бельгарда на занимаемом посту. В мае, чтобы сохранить офицера, Насреддин-шах даже пошел на необычный в тех условиях шаг. Он распорядился включить в бюджет бригады на новый год (с 9 мая) те «16 000 туманов, которые были у неё отняты полтора года назад при полковнике Шнеуре». «При этом шах выразил надежду, – сообщал первый секретарь Миссии А.Н. Шпейер, – что прибавка эта позволит довести число “казаков” бригады до 500 человек» . Судя по активности, с которой посланник отстаивал кандидатуру В. К. Бельгарда, он и сам был против назначения В. А. Косоговского .
Тем не менее в России просьбы шаха не уважили. И император, и военный министр, и командующий войсками Кавказского военного округа остались при мнении о необходимости замены ротмистра В. А. Косоговским .
С этого момента начинает разворачиваться очередной кризис вокруг ПКБ, который чуть не привел к её ликвидации. В кризисе 1894–1895 гг. можно выделить 3 этапа. Первый продолжался с момента прибытия В. А. Косоговского в Персию и принятия им бригады в мае 1894 г. до отъезда ротмистра В. К. Бельгарда в Россию 22 сентября 1894 г. Второй начинается в сентябре 1894 г. и заканчивается 31 марта 1895 г. подачей полковником посланнику, военному и первому министру Ирана, а затем и шаху рапорта о необходимости преобразований в ПКБ. Третий начинается в апреле и заканчивается в мае 1895 г. принятием так называемых «27 пунктов».
Первый этап кризиса характеризовался резким обострением во взаимоотношениях В. А. Косоговского и В. К. Бельгарда, осложненным недоброжелательностью к новому Заведующему со стороны шаха, военного министра и русской дипломатической миссии. Второй был связан с борьбой В.А. Косоговского с предубеждением со стороны Насреддин-шаха и завоеванием им благорасположения персидского правителя. Третий совпал с проведением реформы в ПКБ.

1.2. Начало кризиса
11 мая 1894 г. В.А. Косоговский прибыл в Тегеран, а 18 мая принял у В.К. Бельгарда бригаду с объявлением ему благодарности приказом . Однако 12 мая, на встрече с российским поверенным в делах (Е.К. Бюцов был в отпуске в России), полковник заявил, что прибыл отчислить ротмистра. В 20-х числах того же месяца состоялось представление В.А. Косоговского шаху, военному министру и садразаму. В присутствии полковника они крайне хорошо отзывались о В.К. Бельгарде, а шах выразил желание, чтобы тот остался в ПКБ. Автор «Краткого очерка отношений полковника Косоговского к ротмистру Бельгарду», составленного уже после удаления В.К. Бельгарда из Персии для российского военного министра, сообщал, что во время представления В.А. Косоговский высказывал перед высшими сановниками явное нетерпение, когда те хвалили ротмистра . В конце мая Заведующий объявил ротмистру в присутствии поверенного в делах первого секретаря Миссии Алексея Николаевича Шпейера, что не желает служить с ним в одной части. В.К. Бельгард пообещал в марте 1895 г., когда оканчивался срок его контракта, подать рапорт на отчисление с правом воспользоваться отпуском для оплаты долга. Полковник не возражал , хотя реально делал всё, чтобы выжить ротмистра из Персии раньше этого срока.
Первая половина лета прошла сравнительно спокойно – полковник разбирался с делами вверенного ему подразделения. Основное, что беспокоило В.А. Косоговского, был финансовый вопрос. Чем больше он вникал в ситуацию внутри ПКБ, тем более обострялась его неприязнь к В.К. Бельгарду. О мотивах нерасположения В.А. Косоговский не сообщил ни поверенному, ни посланнику, ни ротмистру. Последний вообще узнал о том, в чём его обвинял командир, только по прибытии в Россию .
19 августа В.А. Косоговский сформулировал свою позицию. Он составил два рапорта. Первый – на имя посланника, второй – начальнику отдела ГШ штаба Кавказского военного округа. В.А. Косоговский обвинял В.К. Бельгарда по трём пунктам. Во-первых, в недостойном поведении относительно порученного дела и старшего по чину, своего начальника. Во-вторых, полковник считал, что ротмистр разрушил дисциплину в ПКБ и фактически превратил её в небоеспособную часть. Но самым важным было третье обвинение – в неумелом ведении денежных дел бригады, финансовых злоупотреблениях и махинациях . В частности, ротмистр был обвинён в том, что занял для себя деньги, а долг этот этот якобы обязался выплатить из бюджета бригады. В штаб округа полковник сообщал также, что ротмистр ввёл в заблуждение посланника относительно своей деятельности . «При р<отмистре> Бельгарде уступчивость и любезность по отношению ко всем высокопоставленным персам ... дошла до неограниченных размеров», – отмечал В.А. Косоговский . Он обвинил своего предшественника, что тот удвоил дефицит ПКБ с 8 000 до 14 000 туманов. Наконец, по его мнению, «другая ошибка ротмистра Бельгарда окончательно подорвала финансы бригады: он сам добровольно упросил Персидское правительство возвратить бригаде 16 854 тум<ана>, обязавшись содержать на них 300 новых “казаков” , и перс<идское> прав<ительство> коварно согласилось на эти невыполнимые условия, ибо 16 854/80 (стоимость одного “казака”) = 210 “казаков”, тогда как содержание 300 “казаков” стоит 300×80 = 24 000; т. е. точное выполнение обязательства р<отмистра> Бельгарда должно было повлечь за собою неизбежное увелич<ение> деф<ицита> на 7 147 ежегодно» . В.А. Косоговский ходатайствовал о возвращении В.К. Бельгарда в 33-й драгунский полк и о назначении на его место своего друга есаула 1-го Лабинского конного полка Кубанского казачьего войска Сергея Ивановича Сушкова . «Оставаться здесь без строевого помощника немыслимо… ввиду происходящего теперь полного переформирования бригады из пешей в конную (так в тексте – О. Г.), – писал он, – …поручик Орановский с утра до вечера занят приведением в порядок годами запущенной и заброшенной артиллерии, бывшей всецело предоставленной уряднику Новаку, настолько огрузневшему, что тяжести его не выдерживает ни одна боевая лошадь. Есаул Рафалович не разгибается над установлением по возможности правильной отчётности» . Относительно вины ротмистра полковник считал, что наказание ему должен установить военный министр .
Позднее В. А. Косоговский следующим образом описывал своему другу полковнику ГШ Алексею Николаевичу Нелидову ситуацию конца весны – лета 1894 г. «Только, вступив на персидскую территорию и сподобясь прийти в непосредственное соприкосновение с олимпийцами-дипломатами, я понял, что все те заведения, в которых я воспитывался и обучался ранее, были не более как начальными школами, настоящая же академия ожидала меня в Персии» . «Вместо 500 строевых “казаков”, всего годных к казачьей службе 165 конных; самостоятельных командиров в бригаде оказалось ровно столько, сколько было на лицо русских офицеров и урядников-инструкторов, – сообщал он. – Но любопытнее и поучительнее было то, как отнеслись ко мне “русские представители Великой России на Востоке”: довольно тебе сказать, что один из этих олимпийцев, узнав о моем назначении и приведённый в отчаяние тем, что им не удалось провести своего, послал в Петербург телеграмму, гласящую, что “назначение полк. Косоговского было бы равносильно потере доброго русского имени на Востоке”. Меня дипломаты едва удостаивали протягиванием кончиков пальцев и, не умея справляться со своими собственными делами, стремились поучать меня подобно тому, как поучали моих предшественников; но я был так предупредителен, что просил их не беспокоиться и не надрываться ещё и чужими делами, и мало-помалу взял бразды правления в свои, собственные руки» .
Эта зарисовка даёт хороше представление, о том, как виделись В.А. Косоговскому проблемы, с которыми он столкнулся в Персии. Но она же и показывает его предвзятось. Так, Е.К. Бюцов, возможно, и «проталкивал своего», но исходя из интересов русской политики, чтобы удовлетворить просьбы шаха. Раздражение В.А. Косоговского, что его «поучали» дипломаты тоже, с точки зрения дипломатической иерархии вызывает недоумение: полковник прямо подчинялся посланнику и без его рекомендаций не мог принимать никаких значимых для русской военной миссии решений. Во всём письме чувствуется и откровенно высказывается отрицательное отношение ко всем не русским по происхождению, кто служил в Персии. По мнению полковника, они не только не могли (не будучи русскими), но и не хотели понимать и отстаивать истинные интересы России в Иране. Естественно, «истинность» определял сам В. А. Косоговский. В майском письме 1895 г. бывшему инструктору ПКБ есаулу Николаю Сергеевичу Ремизову полковник очень резко отзывался и о тех, кто был в ПКБ до него. «В вонючую яму, старательно вырытую мне ротмистром Бельгардом, я, к счастью, не ввалился – в неё попал сам Бельгард и выпачкался в грязи на всю свою жизнь. Всё было замечательно ловко подготовлено против меня, так как на моих костях р<отмистр> Бельгард предполагал построить своё величие и, сгубив меня, подобно тому как им с Рафаловичем удалось это сделать по отношению к п<олковни>ку Шнеуру, сделаться самому к<оманди>ром бригады» .
Полковник сильно «приукрасил» свой рассказ, а многие исследователи (в том числе и мы) последовали вслед за ним. Так, например, в официальном документе он сообщал, что «из 762 человек, считая 110 пенсионеров, с которыми 872 человека … мне было сдано 18 мая 1894 г. всего 175 конных, из коих вполне годных к кавалерийской службе оказалось только 112 человек» , а не 165. С остальными его утверждениями также можно согласиться лишь частично. Особенно это касается характеристик В.К. Бельгарда и А.Ф. Рафаловича: здесь полковником двигало исключительно личное нерасположение к офицерам и задетое самолюбие. На самом деле ротмистр никакой «ямы» полковнику не «рыл», скорее, наоборот. Да и Николая Яковлевича Шнеура было решено отозвать в Россию до появления в Персии В.К. Бельгарда. Архивные документы свидетельствуют, что В.А. Косоговский одновременно и заблуждался, и лукавил, и лгал, описываю свой конфликт с В.К. Бельгардом. К приезду нового Заведующего ПКБ действительно находилась в упадке. Но утверждение, что В. А. Косоговский спас её от ликвидации или переформирования неверно. Именно его назначение и поведение в Персии стали непосредственной причиной, по которой вообще возник вопрос о дальнейшем существовании бригады. До появления В. А. Косоговского шах не собирался ликвидировать ПКБ. Напротив, высказывал желание увеличить её численность и бюджет. И добился этого ротмистр В. К. Бельгард. Но в силу нежелания российской стороны оставить того командовать элитной частью и изначального поведения В. А. Косоговского хорошее впечатление, сформированное ротмистром, стало исчезать. Персы стали охладевать к ПКБ. Заносчивость, самоуверенность и излишняя прямолинейность полковника повлияли на мнение шаха и военного министра.
В цитированном письме к А. Н. Нелидову полковник вновь повторял версию, в которую, видимо, и сам верил. «Перед моим приездом в Персию, – писал он, – покойному (шах умер в 1896 г.; письмо не датировано, но писалось примерно в 1899 г. – О. Г.) Насреддин-шаху до того надоело это неестественное положение вещей (речь идет о проблемах финансового характера – О. Г.), что было решено отделаться от “казачьей” конницы с русскими инструкторами во главе; не знали только с какого конца взяться за это дело, боясь, как бы не обидеть русское правительство» . Рассказ В. А. Косоговского о том, что шах давно хотел избавиться от ПКБ – выдумка. Назначение нового Заведующего и отстранение В. К. Бельгарда продемонстрировали Насреддин-шаху в очередной раз пренебрежение России его желаниями. Этого, по всей видимости, опасался Е. К. Бюцов, лоббируя ротмистра. Естественно, шах с некоторой долей враждебности отнесся к В. А. Косоговскому, а затем и к самой военной миссии. Именно полковник своими откровениями и поведением спровоцировал шаха на охлаждение. Вплоть до декабрьского смотра бригады отношение к ней шаха базировалось на личной неприязни к полковнику . Возможно, тогда действительно возник проект замены русских инструкторов на немцев, о котором сообщал В.А. Косоговский в своём «Очерке», но о котором ничего не известно из других источников.
В середине сентября состоялось предварительное решение российского командования относительно конфликта в бригаде. Командующий войсками Кавказского военного округа генерал-адъютант, генерал-лейтенант С.А. Шереметев решил немедленно удалить из Персии как ротмистра В.К. Бельгарда, так и подъесаула А.Ф. Рафаловича , быстро и без особых разъяснений для персидской стороны, поскольку гласность его могла нанести ущерб русскому влиянию . О последнем, впрочем, он беспокоился зря – конфликт, пусть и не «во всей красе» уже отчасти выплыл наружу и стал известен иранской стороне. Решение кавказского начальника было сообщено в Главный штаб и доложено военному министру, который одобрил отозвание. Основываясь на указаниях российского начальства, В.А. Косоговский приказал бывшему исполнявшему обязанности Заведующего срочно покинуть Иран. Полковником было запрещено ротмистру сделать традиционное в таких случаях представление шаху и военному министру . По возвращении в Россию В.К. Бельгард был откомандирован в свой полк, а в Военном министерстве было начато дознание относительно его вины . А. Ф. Рафалович был оставлен в бригаде до окончания расследования из-за недостатка инструкторов. После окончания расследования он не был отозван и оставался в Иране до 1898 г. .
Однако, в результате проведенного Военным министерством дознания, мнение о конфликте полковника с ротмистром изменилось. Оказалось, что В.А. Косоговский несправедливо обвинял В.К. Бельгарда. Причинами этого было то, что полковник не разобрался в особенностях ведения бригадных дел, а также в его личных амбициях. 20 апреля 1895 г. начальник Главного штаба Николай Николаевич Обручев сообщил Главноначальствующему гражданской частью на Кавказе и командующему войсками Кавказского военного округа генералу Сергею Алексеевичу Шереметеву решение высшего военного начальства. «Согласно Вашему ходатайству, – писал он, – изволил признать ротмистра Бельгарда виновным лишь в легкомыслии и нерешительности, которые не должны иметь вредного влияния на его дальнейшую службу. Полковнику же Косоговскому военный министр приказал указать, что он действовал неискренне по отношению к посланнику и недоброжелательно по отношению к Бельгарду» . Главной виной В.А. Косоговского было признано, что тот, возводя обвинения по поводу долгового обязательства на ротмистра, «должным образом не проверил этого дела» . Таким образом, «дело Бельгарда» решено было «замять» к обоюдному удовольствию всех сторон. Одной из главных причин «сего прискорбного дела» признан был «беспорядок в денежной части, господствовавший в бригаде с самого её основания» .
Финансовые дела ПКБ действительно находились в неважном состоянии. Но обвинять в этом В. К. Бельгарда некорректно. Система финансирования и ведения армейских хозяйственных дел вообще, которая существовала в персидской армии и распространялась на ПКБ , не позволяла иметь сбалансированный бюджет и не иметь никаких затруднений денежного характера. В отличие от других частей, ПКБ всё же выплачивались средства на содержание, пусть с задержками, но относительно регулярно. После первого главы инструкторов А.И. Домонтовича каждый Заведующий сдавал часть с бюджетными проблемами. Но, чтобы «не нервировать» персидское правительство, на это обычно закрывали глаза. Политическим интересам Миссией (а через нее – и Министерством иностранных дел) приносились в жертву все иные. Таким образом, бригада и её Заведующие были заложниками внешнеполитического курса империи и фактически должны были приспосабливаться к условиям, в которые их ставили дипломаты и, само собой разумеется, местные обстоятельства. Н. Я. Шнеур не смог этого сделать – и возник самый крупный на тот момент кризис вокруг ПКБ . В нём полковник оказался полностью зависим от воли работников российского Министерства иностранных дел, был скомпрометирован перед шахом, сам того не желая, и отозван в Россию, чтобы не обострять ситуации.
Всех нюансов иранской жизни В. А. Косоговский поначалу не осознал и старался действовать по правилам, там, где нужно было согласовывать свои шаги с традицией. Классическим примером этого может служить его обвинение ротмистра в том, что тот прибегал к займам у ростовщиков. Не зная особенностей ведения торговли в Иране, В. А. Косоговский посчитал поставщиков бригады заёмщиками денег под проценты. Однако, «Коран» запрещал отдачу денег в рост. Поэтому в мусульманских странах развилась своеобразная форма торговли в долг, которая фактически заменяла ростовщичество . Затем, когда возникла необходимость обеспечить хозяйственную и продовольственную части ПКБ, Заведующий сам стал прибегать к займам. Только делал он их не у персов, дававших товар в долг и не требовавших заверений Миссии, а у евреев, которые как раз и являлись типичными заемщиками. Они выдавали деньги (а не товары) под процент, да еще и настаивали на том, чтобы дипломатическое представительство России заверяло каждое долговое обязательство .

1.3. Борьба В.А. Косоговского за укрепление своего авторитета
Конфликт между инструкторами прямо отразился на положении русской военной миссии. С августа 1894 г. начинаются попытки персидской стороны «изловить», выражаясь словами полковника, нового Заведующего. Это дало бы повод для ходатайства о его удалении, а возможно, и для изменения статуса ПКБ. Сам В. А. Косоговский так описал ситуацию: «К приезду (11 мая 1894 г.) нового командира полк. Косоговского, бригада была в сильном упадке. Военный министр Наиб ос-Солтане подал шаху мысль совсем упразднить “казачью” бригаду, оставив только 165 “казаков” при одном русском офицере, как конвой шаха, военного министра и некоторых вельмож. Шах знал про плачевное состояние бригады, но не желал накладывать руки на бригаду, чтобы не ссориться из-за этого с русским правительством, а выжидал, что сами русские командиры настолько запутаются, что дальнейшее существование бригады станет невозможным. Полковник Косоговский произвёл хорошее впечатление на шаха, и он назначил смотр бригаде на 15 сентября… Этот смотр должен был иметь решающее значение для бригады. Германский посланник, уверенный в гибели бригады, вёл уже переговоры о замене русских инструкторов немецкими. Шаху были поданы на рассмотрение рисунки различных форм германской кавалерии. Шах склонялся на предложение германского посланника. Но немцы сделали крупную ошибку, потребовав на содержание каждого всадника по 150 т. в год. Персиянам цифра эта показалась очень большой, и они отказали немцам» . Этот фрагмент нуждается в комментариях.
В. А. Косоговский испортил первоначально отношения и с Миссией, и с шахом и его окружением, и с ротмистром, за оставление которого командиром ПКБ шах дважды ходатайствовал перед русской Миссией. Этим объяснялись все его проблемы и «некоторая инертность» русских дипломатов, «когда решалась судьба бригады» . Утверждение полковника, что «при первом же моём представлении Шаху я ужасно ему понравился» , вызывает сомнение. В 20-х числах мая состоялось представление В.А. Косоговского шаху, военному министру и садразаму. В присутствии полковника они крайне хорошо отзывались о В.К. Бельгарде, а шах выразил желание, чтобы тот остался в ПКБ. Автор «Краткого очерка отношений полковника Косоговского к ротмистру Бельгарду» сообщал, что во время представления В.А. Косоговский высказывал перед высшими сановниками явное нетерпение, когда те хвалили ротмистра. «Вообще, – отмечалось в «Кратком очерке», – он крайне поразил персидские власти, откровенно и свободно характеризуя с дурной стороны деятельность прежде обучавших персидскую бригаду русских офицеров. Так, о полковнике Шнеуре он доложил Наибу ос-Солтане, что он, как пехотный офицер, не имеет представления о кавалерийской службе … а капитана Блюммера характеризовал отсталым на поприще артиллерийских знаний» .
Тем не менее В.А. Косоговский оказался упорным и последовательным в отстаивании своих интересов и представлений. Трудности, с которыми он столкнулся помимо изложенных, описал сам офицер. «Косоговский принуждён был работать день и ночь. С одной стороны, надо было сокращать разные экстраординарные, сверхбюджетные расходы и задумываться над каждым шаем ради погашения принятого им на себя дефицита : с другой стороны, всех пеших сажать на коней, а непокорных и не пожелавших приобретать лошадей совсем исключать из состава бригады, возбуждая этим неудовольствие и даже вражду многих высокопоставленных лиц, ходатаев за этих негодяев. Пришлось вызывать из различных провинций отпускных, из которых многие только числились по спискам, а в действительности не были уже в живых, между тем командиры полков продолжали получать половинное жалованье на такие мёртвые души; зачислять новых “казаков”, дабы умудриться показать шаху на смотру полное число их» .
Некоторые «казаки» вообще отказались прибыть на вызов полковника. Речь, в первую очередь, шла о мухаджирах. «Мухаджиры, – писал Алексей Михайлович Колюбакин, – потомки знатных мусульманских фамилий, оставивших Кавказ вследствие занятия его русскими (в 1829 г. – О.Г.). Из политических и военных видов шахское правительство старалось удержать мухаджиров от возврата в Россию и думало создать из них военную касту, подобно каджарской. Ежегодное денежное содержание должно было обеспечить их существование. Поселены были мухаджиры преимущественно в Азербайджане. Знатные, гордые и храбрые горцы, а в начале появления в Персии и очень зажиточные, мухаджиры могли выставить отличную иррегулярную конницу. Но правительство не сумело воспользоваться ими … Отпускаемое шахом содержание … за смертью старшего в роде делилось между его наследниками, таким образом постепенно уменьшаясь, дошло до ничтожных размеров, и не может уже обеспечивать безбедного существования людей, живших праздно, без занятий и оседлости. В то же время, боясь оттолкнуть их от себя строгими служебными требованиями, правительство смотрело крайне снисходительно на отношение мухаджиров к службе тем совершенно развратило их. По официальным сведениям их считают 1 200 всадников. Что эта цифра существует только на бумаге видно из того, что когда правительство вздумало воспользоваться мухаджирами для формировавшейся в 1879 году казачьей бригады, то еле удалось набрать 300 человек. С большим трудом было собрано 600 человек, но из их числа, за вычетом бежавших (их было много, несмотря на хорошее содержание) и совершенно неспособных, осталось 300 » . «Насколько эти мухаджиры надёжные слуги Е.В. Шаха и насколько в минуту надобности на них рассчитывать, ещё яснее видно из того, – писал В.А. Косоговский, – что, когда я, приняв год тому назад бригаду, со своей стороны вызвал их из отпуска, послав им строгое предписание явиться в намерении заставить их, наконец, служить в бригаде, они не только не явились, но даже не удостоили меня ответом и преспокойно остались по домам, потому только, что это – мухаджиры» .
Критикуя В. К. Бельгарда за то, что тот большое внимание уделил внешнему виду бригады в ущерб воинской подготовке, В. А. Косоговский, оказавшись на его месте, вынужден был сам прибегнуть к тем же действиям. На большее в тот момент ПКБ не была способна. В сентябре В.К. Бельгард выехал в Россию, а ПКБ приняла участие в ежегодном большом шахском лагерном смотре . Результатом его Насреддин-шах остался доволен. Однако нельзя доверять словам В.А. Косоговского, что бригада была сохранена на некоторое время. Скорее, сохранен был сам В. А. Косоговский: частично удовлетворенный шах не имел повода к недовольству его командованием. Тем не менее все проблемы решены не были, хотя утверждение полковника, что ПКБ стояла на грани ликвидации, не отвечало реальному положению дел.
После отзыва ротмистра в Россию в ходе кризиса начинается второй этап. Он характеризовался борьбой В. А. Косоговского за сохранение и укрепление как своего положения в Персии, так и ПКБ, и расследованием «дела Бельгарда» на уровне Санкт-Петербурга.
Осень – начало зимы выдались очень сложными для нового Заведующего. Перестройка ПКБ, затеянная В. А. Косоговским, предполагала создание из бригады хорошо дисциплинированной и подготовленной части, служащей русским интересам. Позже, в апреле 1895 г., В.А. Косоговский очень чётко изложил личные побуждения, которые подтолкнули его и к конфликту с В.К. Бельгардом, и к реформированию ПКБ. «Есть мудрая русская пословица: не тронь говна – не воняет! – писал он. – Но мог ли я не трогать здешнее ? Мог ли я не взбаламутить здешнее море? Отвечу прямо, решительно: нет, не мог. Не мог только в силу того, что был нравственно возмущён, но ещё и потому, что трещала моя собственная шкура: мои предместники всё натягивали и натягивали струны… и натянули их, наконец, до того, что они готовы были лопнуть. А если бы я допустил до того, что эти струны лопнули бы, меня, прежде всего, обвинили бы в бездействии власти, в том что я своевременно не открыл глаза всем тем, кому ведать подлежит. И я должен был бы ответить за все 16 лет безобразий и Персидского правительства, и недосмотра Посланника, и умышленных и неумышленных промахов самих полковников Домантовича, Чарковского, Кузьмина-Короваева и Шнеура, не говоря уже о годичном заведовании бригадой ротмистра Бельгарда, которое, как непосредственно предшествовавшее моему приёму бригады, особенно тяжело и болезненно должно было отразиться на моей шкуре! Сколько труда, сколько нравственных мучений стоило мне переломить упорство Посланника и довести его, наконец, до того, что он, кормя павлинов грецкими орехами, снизошёл, наконец, до того, что согласился выслушать в пол-уха все те безобразия, которые он же, посланник Бюцов, допустил натворить свою креатуру – ротмистра Бельгарда, и в пол-уха же выслушал мои объяснения по поводу того, что Шнеур был всё-таки умнее их всех, и, если бы поменьше ставили вопросы на личную почву и, вместо того чтобы из-за ненависти мадам Шпейер к мадам Шнеур не губили бы несчастного п<олковни>ка Шнеур<а>, который был кругом <прав>, а лучше вникли бы своевременно в суть дела, не мог бы образоваться авантюрист, подобный Бельгарду!»
Главным внутренним препятствием к достижению цели, поставленной В.А. Косоговским, являлись мухаджиры . Поэтому естественно, что главный удар после укрепления собственного положения в глазах шаха полковник обратил против них. Как отмечал сам В. А. Косоговский, они «в бригаде представляли своего рода аристократию, получающую от персидского правительства пожизненные и наследственные пенсии и пользующиеся многими привилегиями за то только, что их предки, бежав с Кавказа в Персию во время покорения его русскими в начале ХІХ в., поклялись на Коране защищать мусульманство с оружием в руках» . «Устройство Казачьей Е<го> В<еличества> Шаха бригады, – по мнению полковника, – порядки, выработавшиеся в ней, положение русских офицеров и урядников-инструкторов и отношение к ним Персидского правительства были настолько неестественны, что дальнейшее существование бригады при подобных условиях становилось немыслимым, и потому я нашёл лучше отважиться на самый решительный шаг, грозивший в случае неудачи расформированием бригады и отозванием из Персии русских офицеров, чем допустить неизбежную катастрофу, которая в непродолжительном будущем должна была наступить и явиться, таким образом, жертвою искупления за все те ошибки, которые накопились при моих предместниках, не имевших гражданского мужества сразу по долгу службы решиться лучше поставить всё на карту, чем допускать дальнейшее существование подобных неестественных порядков. Я мог бы выбрать всех офицеров не мухаджиров, но этого делать было нельзя: связи их так могущественны, что, прежде всего, надо было поселить в них рознь, а затем, когда семя раздора было уже посеяно и дало обильную жатву, действовать быстро и решительно, не давать опомниться» .
Главной заботой Заведующего являлось то, что мухаджиры составляли в ПКБ сравнительно замкнутую и тесную группировку, но их боевое значение при этом год от года снижалось. Служили мухаджиры пожизненно, поэтому наряду с молодыми было довольно много «ветеранов»; офицерские чины передавались по наследству; за умиравших их пенсии получали родственники, которые службу не несли; по отношению к другим «казакам» мухаджиры ставили себя выше, даже будучи ниже в чине и должности. Мероприятия, предпринятые В. А. Косоговским, ярко отразили все трудности, с которыми сталкивался и он сам, и предыдущие Заведующие в «мухаджирском вопросе».
В первую очередь, полковник постарался избавиться от «мертвых душ» и «ветеранов», оздоровив таким образом ПКБ и открыв возможность для набора новых, боеспособных, людей, не превышая имевшуюся нормативную численность части. «Накапливаясь из года в год, в бригаде образовалось целое полчище пенсионеров, калек, больных, хромых, слепых, дряхлых, глухих, убогих, вдов, сирот, женщин, младенцев. Остановить этот наплыв нет никакой возможности, ибо полковник лишён [права] исключить и принуждён держать в бригаде совершенно неспособных к военной службе мухаджиров, от которых бригада не может отделаться даже и после их смерти, так как мухаджирское жалованье наследственно, и потому вместо выбывающего или умирающего мухаджира на смену ему всегда являются в бригаду его родственники. Но если бы у умершего мухаджира даже и никого не было, выдумывают и подыскивают для него наследника-заместителя, и таким образом все мухаджиры бессмертны», – характеризовал он в мартовском 1895 г. рапорте посланнику сложившуюся ситуацию . «Если у мухаджира остался сын, – писал В.А. Косоговский, – годный к службе – мальчик или взрослый, это безразлично – он заступает вместо своего отца, получая по наследству и всё отцовское жалованье. Таким образом, выходит, что, если отец был генерал, а его сын, хотя в бригаду и поступает и простым казаком, но этот самый простой “казак”, нередко ещё и мальчишка, получает сразу генеральское жалованье?!» .
Поэтому полковник «первым делом исключил из бригады более сорока человек хромых, кривых, слепых, почти всех курильщиков терьяка (опиума) и почти поголовно персов, заменив их курдами, шахсеванами, карапапахами (у мадам Шнеур в доме было 14 человек пешей прислуги – все из бригадных же “казаков”. Теперь же двое конных: денщик-курд, подав самовар, и вестовой из Карадага, вычистив сапоги, летят на учение и там джигитуют вверх ногами ... Российских мошенников и червонных валетов тоже поразогнал – пока работаю почти что один. С Посланником и Посольством в ладах, Шах не нахвалится на «казак-баши» (впрочем, неизвестно, кто ему больше нравится – мои лошади или я сам). Не знаю, сподобит ли Господь ублаготворить также и Кавказ, который, увы, (далеко не весь, конечно) куда как капризнее не только персов, но даже и самого Тегеранского посольства, как бы его там ни ругали», – писал В.А. Косоговский в своих личных бумагах . Как и в свое время А. И. Домонтович, В. А. Косоговский в реформировании попытался опереться на способных и преданных «казаков»-наёмников, противопоставив их мухаджирам. Полковник «учредил контроль над умирающими мухаджирами, передав их списки двум генералам немухаджирам: Искандер-хану и мирзе Зейналабеддин-хану, назначив им за каждого найденного умершего мухаджира вознаграждение по пяти туманов каждому. Он незаметно разместил офицеров и нижних чинов мухаджиров по трём частям бригады, разбивая этим их силы. Он уравнял права офицера немухаджира с правами офицера мухаджира. Он производил в офицерский чин больше немухаджиров, чем мухаджиров, а фанатиков, как мухаджиров, так и немухаджиров, держал в чёрном теле и не повышал их по службе» .
Параллельно В. А. Косоговский постарался если не снять, то минимизировать еще одну вечную проблему ПКБ – бесконтрольный рост офицерского состава. Для этого он «уничтожил передачу отцовских патентов, проводя детей, как мухаджиров, так и немухаджиров, через должность сержуги (приказного) до офицерского чина. Этим командир бригады увеличил число подготовленных офицеров, прошедших все ступени военной лестницы, и замедлил быстрый рост командного состава из мухаджирских и офицерских детей, противопоставив им офицеров, выслужившихся из нижних чинов, простого звания и низкого происхождения, которые почувствовали себя всем обязанным только русскому командиру бригады» .
Привилегии знатных мухаджиров В. А. Косоговский старался уничтожить путем удаления из бригады некоторых из них под благовидным предлогом; ставя их на должности, не связанные с властью; разбивая группировки-землячества со своими офицерами из ханов, отделяя последних от своих сородичей; и смешивая в полках и эскадронах людей разных национальностей, социального происхождения, жителей города и деревни, разных конфессий . Как видим, затеянные преобразования разрушали сложившуюся привычную бригадную жизнь и ударяли прежде всего по привилегированной части «казаков».

1.4. Упрочение положения В.А. Косоговского в Иране
После «внезапного» отъезда В. К. Бельгарда Насреддин-шах всячески старался вредить полковнику. Не исключено, что действовал он так не только по личным побуждениям, но и подталкиваемый английскими представителями . Удалить В. А. Косоговского он не мог, опасаясь последствий со стороны России. Поэтому основной упор был сделан на помехи в формировании и переустройстве ПКБ, в частности, путем задержки бюджетных выплат. Одним из методов давления на В. А. Косоговского стали различные смотры, с начала сентября «посыпавшиеся» на бригаду (до конца года их прошло 5). Они были опасны тем, что часть, находившаяся в стадии переформирования, могла оказаться попросту не готовой даже в строевом отношении. Реальная численность ПКБ Заведующим была несколько увеличена, однако к ноябрю налицо он не имел и 300 «казаков». Сложностью был вызов и подготовка отпускников, т.е. «казаков», находившихся в отпусках на половинном жаловании. Во-первых, они были рассеяны по стране. Во-вторых, по возвращению в часть им нужно было платить полное жалование. При отсутствии быстрой связи и недостатке финансов это создавало трудности. Вызывая «казаков» из отпусков, полковник вынужден был действовать только своим авторитетом, а после окончания смотров – распускать их по домам. Ситуацию осложняло наличие «мёртвых душ»: некоторые из формально находившихся в отпуску «казаков» уже умерли, но из списков исключены не были. Таким образом, для соответствия списочного и наличного состава на смотрах полковнику приходилось прибегать к различного рода уловкам: временному найму или зачислению новых, необученных нижних чинов. Особенно это касалось мухаджиров . Фактически мухаджиры составляли бригадный «балласт», избавиться от которого В. А. Косоговскому было сложнее всего в силу традиционного привилегированного положения этой группы населения Персии. Трудность заключалась еще в том, что переизбыток офицеров в ПКБ также был результатом этих привилегий. Положение полковника осложнялось конфликтом с Миссией. В одном из своих писем знакомым в Россию В. А. Косоговский жаловался: «Русская Миссия играла “римскую игру”, выжидая, чем всё кончится… при этом, в течение двух лет ни одного письменного указания, приказа или совета от неё не получил» . Здесь Заведующий «сгущал краски», тем не менее отношения его с российскими дипломатическими представителями действительно оставались натянутыми.
Поворотным пунктом в отношении Насреддин-шаха к бригаде стал декабрь 1894 г. На начало этого месяца в ноябре им был назначен смотр тегеранского гарнизона. Однако 27 ноября ситуация вновь резко поменялась. По этому поводу В. А. Косоговский сделал в дневнике характерную запись. «Внезапно явился, – записал он, – адъютант-баши », сообщивший, что на четверг 1 декабря шах назначил военному министру смотр гарнизона. «Уж не дошло ли до шаха, – отметил полковник, – что у меня налицо нет и 300 “казаков”, не хочет ли он меня изловить?» . Учитывая сложное отношение Насреддин-шаха к В. А. Косоговскому, волновался Заведующий не зря. Оставшиеся три дня он посвятил срочному вызову из отпусков «казаков» и активным учениям. Отпускники прибывали каждый день, даже в день смотра явились 46 человек . Тем не менее количество чинов бригады не превышало цифры смотра начала сентября.
Но волновался не только полковник. Военный министр Камран-мирза Наиб-ос-Солтане, который с начала 1860-х гг. являлся и губернатором Тегерана, был обеспокоен не меньше. Пользуясь своим положением военного министра и управителя столицы, он обогащался любыми способами, в том числе и за счет находившихся в Тегеране войск. Опасаясь за их внешний вид и подготовку, Наиб-ос-Солтане, видимо, искренне рассчитывал на ПКБ. 29 ноября он провел предварительный смотр гарнизона и «пришёл в неподдельный восторг» от «казаков». «Развеселился, – записал В. А. Косоговский, – и начал высказывать ко мне особенную симпатию», отметив, что если подведут другие части, то ПКБ не подведет . Этот случай интересен тем, что несколько противоречит заявлениям полковника в других источниках о яростном желании военного министра уничтожить бригаду. Если бы такое было на тот момент, то Камран-мирза постарался бы выставить «казачью» часть в худшем свете. Тем более что случай был превосходный. Однако всё было намного сложнее. Наиб ос-Солтане, очевидно, боялся за свое положение и поэтому был крайне заинтересован, чтобы ПКБ выглядела впечатляюще. Как и многие персидские сановники, он был «человеком ситуации», то есть руководствовался не столько устоявшимися взглядами, сколько сложившимся на тот или иной момент положением. К тому же, как показали дальнейшие события, военный министр хотел не столько ликвидации ПКБ, сколько перевода её под свой полный контроль – ведь это была единственная часть гарнизона, на которой «делать деньги» было небезопасно. За ПКБ стояла русская Миссия, и долговременная невыплата денег, как это практиковалось во многих других родах войск, могла повлечь за собой скандал дипломатического характера. А зная изменчивый характер шаха, этот скандал мог больно отразиться на Камран-мирзе: ещё свежи были в памяти действия Насреддин-шаха относительно своего старшего сына Масуд-мирзы в 1880-х гг. . Нельзя забывать, что ПКБ «мешала» Наибу ос-Солтане и реализации его мечты о престоле после смерти отца. Поэтому избавиться он хотел не столько от бригады, сколько от русского влияния над ней. Тем не менее в конце 1894 г. он в силу сложившейся ситуации выступил не антагонистом, а союзником В. А. Косоговского.
1 декабря состоялось то, что в своих дневниках полковник называл смотром, а в историческом очерке ПКБ – «манёвром», объединив оба события, чтобы подчеркнуть свою роль. Манёвры, о которых в «Очерке» В. А. Косоговский не упомянул, прошли 6 декабря.
Смотр 1 декабря включал в себя прохождение войск гарнизона перед шахом, его окружением и представителями иностранных держав, учебный бой («двусторонний манёвр») и джигитовку. Бригада произвела «фурор полнейший» . Ни один из начальников гарнизонных частей не сумел толково построить свои части для прохождения, а полковник построил «в 2 минуты». Пехота и артиллерия прошли перед наблюдавшими вразброд, одно орудие распряглось прямо перед Насреддин-шахом. На этом фоне «казаки» оказались на высоте, промаршировав организованно, а «казачья» батарея без проблем миновала зрителей карьером . Затем последовали учебные маневры ПКБ. «Потом Шах всех прогнал и велел “казакам” произвести учение, – писал В.А. Косоговский в своем дневнике. – Лава из офицерского э<скадро>на. Спешивание: офицерский э<скадро>н карьером собрался на правый фланг. Огонь спешенных частей. Между э<скадро>нами вынеслась “казачья” батарея карьером – чистые залпы. Общая атака – причём уставший и пока хуже других подготовленный офицерский эскадрон образовал висячий уступ за правым флангом. Общее отступление рысью. Перемена фронта конной батареи на 1/8 часть круга налево. Огонь батареи. Вторично наступление уступами в каждом дивизионе справа поэскадронно на эскадронные дистанции – в 1-м дивизионе рысью, во 2-м – шагом. Каждый э<скадро>н левое плечо вперёд, прямо – образовалась общая перемена фронта на 1/8 ч<асть> круга налево. Атака. Отступление рысью. Построение общей сомкнутой колонны. Джигитовка. Захождение колонны плечом. Развёртывание колонны в карьер» . «Результат смотра блестящий, – отмечал В.А. Косоговский. – Шах сказал, что он очень и очень доволен “казаками”. Н<аиб>-эс-С<альтанэ> долго тряс мне руку и осыпал похвалами “казаков”. Европейцы наперерыв спешили заявить, что этот смотр доставил им истинное наслаждение» . Всей ПКБ было выделено по 2 крана на человека, а джигитам и бригаде – по 3 .
Однако уже на следующий день В. А. Косоговский случайно (так он записал в дневнике и оснований не доверять ему в данном случае нет) узнал, что шах назначил маневры на 6 декабря. К счастью для полковника, часть отпускников еще не успела покинуть казармы, унеся с собой двойное жалование и шахские «премии», а часть удалось быстро вернуть в расположение бригады . Вновь начались учения. 3 декабря Заведующий предпринял репетицию предстоявшего представления. Вечером того же дня состоялся шахский «салям» – торжественный прием, или, точнее, выход . «На саляме 3 декабря 1894 года, – писал В. А. Косоговский, – [шах] поручил своему сыну Наиб ос-Солтане надеть на Косоговского ленту эмир-тумана , сняв её тут же с одного придворного. После саляма он позвал к себе полковника и в присутствии многих лиц сказал: “Теперь полковника можно назначать руководителем манёвров и смотров, так как из европейских начальников находящихся в Тегеране, нет ни одного, имеющего европейские чины, а по персидским чинам он теперь выше всех остальных”» . Орден и назначение на должность эмир-тумани свидетельствовали о том, что в шахском отношении к В. А. Косоговскому наметился резкий крен в обратную сторону . Шах явно был доволен новым Заведующим. На предстоящем манёвре он был назначен командовать ПКБ и частью кавалерии из шахсевен (роды инанлу и куртбеглю), которых специально вызвали для смотра в Тегеран. «Таким образом, Косоговский сумел с торжеством выйти из тяжёлого положения, – писал полковник позже. – Персидское правительство, гордясь непривычным для персидских глаз образцовым строем “казаков”, стало после этого смотра и манёвра всё чаще и чаще назначать парады, смотры и манёвры, главным руководителем которых стал назначаться шахом Косоговский» . С этим утверждением полковника можно вполне согласиться.
Весь день 5 декабря прошел в подготовке. Подтянулись почти все отпускники, и ПКБ вновь достигла цифры конца лета – около 500 человек . Наконец, 6 декабря состоялись маневры, которые произвели впечатление на присутствовавшего шаха. Вот как описывал их В. А. Косоговский. «Одной стороной командовал мирпяндж (эмир-пендж – О. Г.) Андрини, противной стороной – австрийский инструктор сартип Гейслер, обозный капитан у себя на родине, а в Персии генерал-майор. Конницей обеих сторон предложили командовать Косоговскому, но он отказался, ввиду невозможности быть в одно и то же время начальником и своей и неприятельской кавалерии . Долго не могли также найти, кому поручить руководство всем манёвром, так как военный министр был совершенно некомпетентен в военном деле, Косоговского же нельзя было назначить, так как он, по персидским чинам, был младше начальников обеих сторон. Тогда шах назначил военного министра Наиб ос-Солтане руководителем манёвра, а начальником штаба – полковника Косоговского, приказав ему не мешать и подтверждать, что все его распоряжения исходят от военного министра. Так и было: Косоговский от имени военного министра стал отдавать приказания. По первому предположению, “казаки” были предназначены в засаду против иррегулярной кавалерии шахсевен, совершенно не обученных и впервые за много лет стянутых в Тегеран, но Косоговский хорошо знал, с кем ему придётся иметь дело, перевёл незаметно “казаков” в резерв, а на их место поставил тоже шахсевен, выделив часть из 1 800 человек, бывших на шахском смотру. Во время атаки шахсевен, которые сначала думали, что они действуют против “казаков”, а не против своих, было несколько убитых и раненых. Шах, боясь возмущения шахсевен, был сначала очень недоволен» . После манёвров Насреддин-шах спросил полковника, «что будет стоить довести бригаду до 1 000». По окончании мероприятия все чины ПКБ получили по 2 крана в награду . Очевидно, что шах окончательно утвердился в своем положительном отношении к новому Заведующему. Возможно, результатом этого стала выплата долга В. К. Бельгарда уже через 2 дня после смотра.
Своей деятельностью во второй половине 1894 г. В. А. Косоговский действительно добился видимого успеха. «Казаки» сопровождали прибывавших в Персию русских офицеров и сановников. Так, в мае – сентябре 1894 г. по ходатайству российской Миссии урядник гвардейского эскадрона Дадам-бек сопровождал российского офицера в его путешествии по Персии , в 1895 г. приезд и отъезд посольства А.Н. Куропаткина сопровождало соответственно 40 и 20 человек из ПКБ . Правда, согласиться с тем, что это была наиболее боеспособная часть в персидской армии к 1895 г. , сложно. Однако ее организация и внешний вид позволяли судить именно так, и российским представителям не хотелось разрушать это представление. Естественно, обучать ПКБ как полноценную воинскую часть, полковник себе задачей не ставил. Но внешний эффект, дисциплину и строевую подготовку он наладить сумел. Свидетельством успехов В. А. Косоговского является доклад начальника Закаспийской области А.Н. Куропаткина царю. Будучи в феврале 1895 г. в Тегеране, он хорошо ознакомился с ПКБ и её командиром, имел с ним частные беседы. Та «представилась ему в блестящем виде, – записал В. А. Косоговский в дневнике, – но важнее всего то, что г. Куропаткин правильно оценил моё исключительное, неестественно тяжкое положение и нравственно поддержал меня» . Естественно, всех проблем бригады начальник Закаспийской области не знал. И тем ценнее его сведения, поскольку они показывают, насколько постарался В. А. Косоговский на фоне тех проблем, с которыми ему пришлось столкнуться за период его пребывания в должности.
ПКБ – любимая шахом и «действительно отборная» – с батареей встретила А. Н. Куропаткина 1 февраля уже на подъезде к Тегерану, пройдя перед ним церемониальным маршем . Это произвело впечатление на генерала . 9 февраля был смотр тегеранского гарнизона, который завершился учением ПКБ и батареи . «Казачья бригада, – оценивал начальник Закаспийской области результаты смотра, – …осмотрена мною довольно подробно. Люди глядят очень бодро и мужественно, ездят хорошо, конский состав хорош. Конное учение, которое было произведено для меня, совершенно напоминает шаблонное строевое конное учение наших казачьих полков. Батарея лихо на карьере выезжала на позицию (как и у нас), ошибочно быстро спешила сделать первый выстрел, не заботясь о времени, необходимом для определения дистанции и прицеливания» .
На первых порах полковник действовал так же, как и его предшественник, которого В. А. Косоговский критиковал, обращая внимание в первую очередь на внешнюю сторону обучения ПКБ. «Правда, всё было сделано, чтобы показать их мне в лучшем виде, – писал А. Н. Куропаткин о смотре пехотных фоуджей тегеранского гарнизона, – отпускные были призваны в ряды, из запасов освежена одежда, выдано частью новое оружие, производилась усиленная практика в маршировке и в ружейных приёмах» . Именно так была подготовлена к приезду А.Н. Куропаткина и ПКБ.
Очевидно, что к февралю В. А. Косоговский сумел собрать значительно число людей , подготовить их и, как говорится, «подать товар лицом». К тому же к началу 1895 г. русская военная миссия была вновь в полном составе: В.А. Косоговский – Заведующий обучение персидской кавалерии, А.Ф. Рафалович, Н.А. Орановский и есаул С.И. Сушков (прибыл в декабре 1894 г. вместо В.К. Бельгарда) – обер-офицеры, Орлов, Выродов, Филев, Григорий Сергеевич Головков, Шляхов – урядники .
А. Н. Куропаткин стал активным сторонником В. А. Косоговского и укрепления ПКБ . Его поездка имела непосредственное следствие для бригады. В июньском 1895 г. письме сослуживец Сергей Николаевич Флейшер писал В.А. Косоговскому, что «Ген<ерал> Куропаткин по возвращении в Петербург делал во дворце Великого Князя Михаила Николаевича сообщение о своей поездке в Персию, причём о Твоей бригаде, о Тебе и об инструкторах отозвался очень хорошо» . В докладе царю после своей поездки 1895 г., предлагая вытеснить из Ирана иностранное военное влияние, А. Н. Куропаткин акцентировал внимание на необходимости увеличения численности русской военной миссии. Но ратовал при этом за внешнее обучение персидских войск российскими инструкторами . В дальнейшем, после посещения Ирана в 1897 г. , в своем докладе Николаю ІІ А. Н. Куропаткин особо подчеркнул роль бригады в усилении российского влияния, считая, что та должна стать действенным его орудием, а не простым элементом, каковым она была до сих пор. «Казачья бригада, – писал он, – командуемая русскими офицерами, даёт нам и ныне возможность направлять и руководить до известной степени событиями в Тегеране» . С этого времени в лице начальника Закаспийской области, а затем военного министра России В. А. Косоговский приобрел не только единомышленника, но и высокого покровителя.

1.5. Формулировка В.А. Косоговским программы изменений
25 января 1894 г. закончился срок контракта, заключённого на полковника ГШ Н.Я. Шнеура, по которому дослуживал В.А. Косоговский. Однако, в отличие от предыдущих лет, подписание нового затягивалось. Связано это было и с незаконченностью «дела Бельгарда», и с близившимся окончанием финансового года в Иране, и с приездом А.Н. Куропаткина. Были и другие причины. Но главным нам представляется то, что В.А. Косоговский решился на кардинальную реформу ПКБ и русской военной миссии. «Я отлично понял, – мотивировал свои действия В.А. Косоговский в записках, – что, не имея никаких указаний, я должен был действовать на свой страх, ибо в случае неудачи все промахи и ошибки 16-ти летнего существования бригады всецело пали бы на одного только меня!» . При этом, своё положение на начало года полковник оценивал как безвыходное. «В таком безвыходном положении мне оставалось решиться на отчаянное средство — что я и сделал. С одной стороны, буйный и непокорный характер мухаджиров, а с другой — трусость Наиба-эс-Сальтанэ и болезненная скупость Шаха не давали особенно сильной надежды на успех. Но другого средства не оставалось, ибо, если бы я не дерзнул поставить всё на карту, в случае катастрофы все обвинения в бездействии власти обрушились бы на меня. Теперь же ... все недоразумения сразу исчезли, и на нас смотрят с уважением, как на людей, не задумавшихся рискнуть ради долга своими личными интересами, как бы они велики ни были, – писал он уже по окончании кризиса в рапорте своему начальству . – ... Состояние, в котором мне пришлось ровно год тому назад принять Казачью бригаду, было таково, что ежеминутно грозило катастрофой при отсутствии каких бы то ни было определённых прав и законоположения, при полном произволе Персидского Правительства, недобросовестности и весьма искусно скрывавшемся недоброжелательстве к русским Наиба-эс-Сальтанэ — дальнейшее пребывание в Персии при порядках, существовавших до 24 мая сего 1895 года, сделалось едва ли возможным» . В.А. Косоговский явно преувеличивал катастрофичность положения ПКБ. К тому же он «забывал» о том, что именно его поведение спровоцировало ухудшение отношения шаха к ПКБ да и вообще кризис 1894 г. Преувеличивал он, чтобы оттенить свою деятельность, и то состояние, в котором он принял бригаду, чтобы выгоднее подать себя и свою деятельность начальству, а, суда по его истории ПКБ, и потомкам.
«Ввиду отсутствия каких бы то ни было письменных условий, – описывал В.А. Косоговский причины, подтолкнувшие его к активным действиям, – определяющих права и обязанности русского полковника по отношению, с одной стороны, к Персидскому правительству, а, с другой, к чинам вверенной ему Казачьей бригады, Его П<ревосходительст>во г<осподин> Посланник, прежде чем подписывать новый контракт, выразил желание, чтобы мною был подан рапорт с выяснением всех тех недостатков и неправильностей, существовавших как в управлении Казачьею бригадою, так равно и в исчислении её бюджета, которые могли быть устранены только самим Персидским правительством» . Правда, дневниковые записи полковника свидетельствуют, что именно он настаивал перед посланником на необходимости изменений, а Е.К. Бюцов в ответ предложил ему изложить, всё, что он думает и чего хочет, в рапорте на имя главы дипломатической Миссии. Посланник был решительно настроен на поддержку В.А. Косоговского. «Бюцов сразу взялся так круто!», – удивлялся Заведующий . Через Е.К. Бюцова, В.А. Косоговский получил предложение подать такой же рапорт и от садразама .
«Поняв, наконец, что именно за 16 лет выстрадали русские полковники благодаря неустройству финансовой системы Персии, необходимость тягостных, уязвляющих самолюбие получек с базара через ростовщиков с неизбежно сопряжёнными с этим неприятностями, доводящими, нередко, до необходимости ставить вопрос ребром, до унижений, а главное – вынужденная необходимость исполнения нами тех обязанностей, которые мы, в сущности, никогда не брали на себя, вовсе не будучи с ними знакомы», – писал В.А. Косоговский . Но «прежде чем потребовать коренных реформ в бригаде, надо было, во-первых, основательно ознакомиться не только с настоящим, но и с прошлым бригады, а во-вторых, приобрести доверие к себе Е<го> В<еличества> Шаха и вообще всего Персидского правительства. Ряд блестящих смотров и парадов вполне расположил к нам и Шаха, и всех персов, и вот, после двухстороннего манёвра 6-го декабря, когда Шах был в неподдельном восторге и все громко кричали про Казачью бригаду, я, через Его П<ревосходительст>во г<осподи>на Посланника решился сразу потребовать преобразования всего того, что было неестественно» .
Интересно, что главным своим противником в задуманных преобразованиях Заведующий изначально видел российскую дипломатическую Миссию. В своём письме Н.С. Ремизову В.А. Косоговский писал: «Да прибавьте ещё к этому, что и Миссия, и всё европейское общество, и само Персидское правительство были так возбуждены против меня Бельгардом, что встретили меня хуже собаки» . В другом месте своего «дневника» В.А. Косоговский жаловался: «Сколько труда, сколько нравственных мучений стоило мне переломить упорство Посланника и довести его, наконец, до того, что он, кормя павлинов грецкими орехами, снизошёл, наконец, до того, что согласился выслушать в пол-уха все те безобразия, которые он же, посланник Бюцов, допустил натворить свою креатуру — ротмистра Бельгарда» .
На самом же деле, своей борьбой с В.К. Бельгардом, бескомпромиссностью, амбициозностью и честолюбием, неуважением к неразделявшим его взгляды и агрессивной деятельностью по преобразованию ПКБ в реальную воинскую часть полковник настроил против себя не только дипломатов России в Тегеране, но и высших иранских сановников и, что самое главное, Насреддин-шаха. При этом, судя по записям, сам В.А. Косоговский это отчасти понимал, но понимал превратно. Его личные заметки пестрят обвинениями всех окружающих. Самое часто встречающееся слово – «сволочь» в его различных вариантах. Его негатив обрушивается на всех: на «персюков» за их продажность, хитрость, двуличие и покорность; на дипломатов – за то, что они плохо отстаивают русские интересы; на прежних и нынешних офицеров-инструкторов – за то, что они делали не то; на всех, по его мнению, нерусских, за то, что они нерусские, поэтому не могут проводить русскую политику. При этом В.А. Косоговский вёл себя двулично. В дневниках он крайне негативно отзывался о русских дипломатах и особенно о Е.К. Бюцове. На эти отзывы стоит смотреть сквозь призму его задетого самолюбия и своеобразно человеконенавистничества, не зря же у него все вокруг «сволочи» (часто встречающаяся характеристика тех, кто не угодил полковнику). В своих оценках он крайне необъктивен. И даже то, что, скорее всего, было добрым сотрудничеством, полковник рассматривал как вынужденное или двуличие.
Он очевидно не мог простить Миссии поддержки В.К. Бельгарда. Так, в одном месте дневника он записал следующее: «Но трудно тебе, ох, как трудно будет бороться не только с персидскими врагами, в лице Российско-Императорской Миссии с самим Посланником во главе и с российскими врагами в лице Бельгарда, Военно-Учёного Комитета и пр., и пр., и пр., и со своими собственными ближайшими помощниками, русскими офицерами в лице русского жида Рафаловича, и со всеми теми, которые завидуют всякому имеющему маломальский успех! Удивляюсь, как до сих пор у меня ещё не вылезли или, по крайней мере, не поседели все волосы?!» . В другом месте полковник сетовал: «Ужасно двуличная сволочь эти дипломаты — вот-то уже лучше идти в атаку на нерасстроенную пехоту, чем препираться с расстроенным дипломатом, хотя бы даже и не вражьего, а своего собственного государства» . Часто он изменял ход событий. Так, 12 апреля В.А. Косоговский записал: «Но и то, что Посланник, хоть в полуха, выслушал от меня всё это было уже для меня победою, и результатом явился мой знаменитый рапорт Посланнику от 31 марта 1895 года № 7-ой» . Но из его же дневника следует, что посланник постоянно итересовался, когда же будет подан рапорт о необходимости преобразований. И такими примерами пестрят его дневниковые записи, письма и в 1894 и в последующие годы. Посланнику, помимо всего прочего, полковник в своих записях постоянно пенял на то, что он является выкрестом – Е.К. Бюцов в 1893 г. перешёл в православие из лютеранства. Мотивиривал своё отношение В.А. Косоговский следующим образом: «если я был неверен Богу и своей совести, то как от меня можно ожидать верности Правительству» . Подробностей этого перехода и его мотивов мы не знаем. Но и без этого настоящий христианин, которым позиционировал себя В.А. Косоговский, должен был поддержать неофита, радоваться его возвращению в лоно истинной церкви. Однако полковник вёл себя совершенно обратно. Классическим образцом его взглядов является запись от 27 марта: «На 31 марта назначены шахские скачки, но так как это приходится как раз в Страстную субботу, а Посланник, как выкрест, особенно сильно стоит на страже всех религиозных празднеств, ибо, по удивительному выражению персов, «горшок горячее щей», то я, прежде всего, прозондировал через Орановского Посланника — куда, и в дыбы не ввести? (Посланник всего только два года тому назад, на 55-м году жизни, отрёкся от лютеранства и принял православие, сделавшись самым завзятым русаком — Евгений Карлович Бюцов!!!!!)» .
Двуличие было характерно и для отношений В.А. Косоговского со знакомыми офицерами, служившими до него в ПКБ. Классические примеры: это письма к бывшим иснструкторам ПКБ Гаспару Николаевичу Блюмеру и Н.С. Ремизову , в которых он с уважением пишет и о своих адресатах и об их службе в Персии. Особенно характерно в этом отношение письмо к Г.Н. Блюмеру, где В.А. Косоговский писал следующее: «Надеюсь, Вам более никогда не будут приходить в голову чёрные и несправедливые мысли о том, что, будто, я имею или имел что-либо против Вас, особенно, если припомните, как я искренно и от всей души распинался, уговаривая Вас остаться в Персии и продолжать службу совместно со мною» . В тоже время на шахском приёме летом 1894 г. он «он крайне поразил персидские власти, откровенно и свободно характеризуя с дурной стороны деятельность прежде обучавших персидскую бригаду русских офицеров ... капитана Блюммера характеризовал отсталым на поприще артиллерийских знаний» . А о Н.С. Ремизове в своих дневниках отзывался как о пьянице и трусе .
Всё вышепреведенное, хорошо характеризует В.А. Косоговского и показывает, что к его оценкам и изложению событий нужно относиться осторожно.
Планы у В.А. Косоговского были достаточно амбициозные. Во-первых, он предполагал лишить мухаджиров их положения или вывести из ПКБ. Во-вторых, предложил сделать ПКБ наёмной, а вербовать «казаков» вместо мухаджиров по всей Персии, особенно из кочевых племён. «Требование права вербовать со всей Персии людей вызвано, главным образом, тем соображением, что тюркские племена и кочевники более энергичны, неохотно подчиняются персидским властям и менее фанатичны ... Кроме того, подобные полномочия сильно поднимают в глазах всей Персии значение русского полковника» . Идея эта переросла в мысль о контроле над всей иррегулярной кавалерией Ирана через назначение В.А. Косоговского её генеральным инспектором . Таким образом можно было бы как повысить авторитет России среди кочевых племён, составлявших реальную боевую силу, так и решить проблему сбора военно-агентурных данных по стране. Предполагалось, что ПКБ будет готовить кадры для обучения всей иррегулярной кавалерии Ирана . Военному министру В.А. Косоговский предложил передать ему также инструктаж персидской регулярной пехоты.
Наконец, в-третьих, В.А. Косоговский вновь поднял финансовый вопрос. Он добивался, чтобы деньги бригаде выплачивались не из налоговых поступлений отдельных провинций через канцелярию Вазири-лашкера (контролёра Военного министерства) и Министерство внутренних дел, а через банк, желательно – русский Ссудный банк Персии. Кроме того, полковник предлагал оптимизировать бригадные расходы. Чётко это предложение было изложено позже, в сентябре 1895 г., но зародилось именно в конце 1894 г. «Полное содержание Персидской казачьей Е<го> В<еличества> Шаха бригады обходится Правительству около ста тысяч туманов ежегодно, – указывал он в рапорте военному министру Ирана. – Но большая часть этих денег уходит на содержание офицеров, пенсионеров-мухаджиров, вольнонаёмных, музыкантского хора, батареи, русских инструкторов, казарм, лагеря и проч. И только меньшая часть бюджета идёт на содержание собственно конных “казаков”. А между тем на тот же стотысячный бюджет бригады персидское правительство, не прибавляя ни единого шая и не вводя ... никаких новых реформ и порядков ... могло бы иметь в несколько раз большее количество конницы, обученной по-казачьи» .
Дело с подачей рапорта затянулось. Задержка была связана с решением вопроса о посылке сотни «казаков» в Астрабад на усмирение туркмен-йомудов , а также с подведением финансовых итогов года (в Персии год начинался 9 марта). Ещё одним «тормозом» стало прибытие миссии А.Н. Куропаткина.



1.6. Рапорт № 7 от 31 марта 1895 г.
Наконец, после очередного требования Е.К. Бюцова, на следующий день В.А. Косоговский составил рапорт № 7 от 31 марта 1895 г. Текст его он 1 апреля передал посланнику, а копию на персидском – Али Асгар-хану .
В начале рапорта В.А. Косоговский вполне справедливо замечал, что «с течением времени, главным образом вследствие присоединения к бригаде 3-го полка мухаджиров с их традициями, взглядами и преимуществами, резко противоречащими понятиям о воинской дисциплине и регулярном военном устройстве, а равно и вследствие отсутствия каких бы то ни было определённых законом правил, порядки в бригаде, завися единственно от случайностей и личного произвола, с каждым годом всё более и более уклонялись от первоначально установленных» . Впрочем, следует заметить, что жалование 3-го полка было включено в бюджет бригады шахским дестехатом от 5 декабря 1892 г. по настоянию Н.Я. Шнеура, и он считал этот шаг положительным . На конец 1893 г, 3-й полк состоял из 47 офицеров и 143 нижних чинов по спискам или из 37 наличных офицеров и 82 наличных нижних чинов, т. е. 190 и 119 соответственно. Кроме того, при нём числилось 110 человек пенсионеров, получавших наследственное мухаджирское жалование: «1/3 их – инвалиды, а 2/3 – женщины и дети (вдовы и сироты) умерших на службе мухаджиров» . Уровень дисциплины мухаджиров 3-го полка действительно был невысок. «Когда в 1893 году полковник Шнеур вызвал 35 мухаджиров, отмечал В.А. Косоговский, – Фет-Али-хана, находившихся в отпуску в Хое, они не послушались и наотрез отказались явиться. Полковник Шнеур исключил их из бригады. Узнав об этом, мухаджиры пришли в Тегеран с жалобами на полковника Шнеура, и его принудили снова зачислить ослушников в Казачью бригаду, после чего они немедленно же ушли опять в Хой и Азербайджан» Но 1-й полк также состоял из мухаджиров. Хотя он был более дисциплинирован, но в целом там сохранялись все те проблемы, что и в 3-м . ПКБ изначально должна была состоять из одних мухаджиров, но далеко не все из них захотели служить под командованием русских . Так, при сформировании первого полка в 1879 г., несмотря на приказ шаха, 160 мухаджиров, вызванные из Азербайджана, отказались подчиниться и вернулись назад . Прибывшие же для формирования первого полка «явились … с разными претензиями, в особенности же их офицеры, которые, за весьма редким исключением, ничем решительно не отличаются от простых всадников и столь же далеки от понятия о качествах, требуемых их положением» . Поэтому, как нам кажется, значение присоединение 3-го полка к ПКБ в смысле её морального разложения полковник преувеличивал: слабая дисциплина среди мухаджиров была постоянной бедой русских Заведующих с самого начала существования ПКБ.
Что до остальных проблем, связанных с 3-м полком, то как показал упоминавшийся дестехат, они существовали и до 1892 г. и касались большинства мухаджиров бригады, а также части знатных добровольцев. Н.Я. Шнеур надеялся, что шахский указ станет той основой, опираясь на которую в бригадных делах будет наведён порядок, а ПКБ из рук военного министра будет передана в подчинение садразаму Али Асгар-хану. Однако сделать этого ему не дали: начальство вследствие финансового кризиса 1892 г, связанного с ПКБ, решило сэкономить на должности Заведующего, и Н.Я. Шнеур был отозван в Россию, а его место до 1894 г. оставалось вакантным . «В декабре 1892 года п<олковни>ку Шнеуру удалось убедить Персидское правительство согласиться выдать ему инструкцию, дававшую ему кое-какие права и упорядочивавшую до известной степени управление бригадою, – отмечал В.А. Косоговский. – Но это положение существовало только на бумаге и, в связи <с> бесхарактерностью и уступчивостью Шнеура с одной стороны, и настойчивостью Персидского правительства, с другой стороны, решительно никакой пользы не принесло и дела не поправило. При р<отмистре> Бельгарде уступчивость и любезность по отношению ко всем высокопоставленным персам не только дошла до неограниченных размеров, но даже и самая вышеупомянутая инструкция п<олковни>ка Шнеура была неизвестна и розыскана только по принятии бригады мною, т. е. спустя год с лишком» . Правда, здесь В.А. Косоговский лукавил. Нами в РГВИА была найдена копия с рапорта Н.Я. Шнеура с текстом дестехата. Если он был в Петербурге, то уж в Тифлисе должне был быть обязательно. Да и ротмистр, судя по его рапортам, также был с ним знаком .
«Шнеур был всё-таки умнее их всех, – отмечал В.А. Косоговский причины неисполнения дестехата и причины, по его мнению, упадка ПКБ к 1894 г. – и, если бы поменьше ставили вопросы на личную почву и, вместо того чтобы из-за ненависти мадам Шпейер к мадам Шнеур не губили бы несчастного п<олковни>ка Шнеур<а>, который был кругом <прав>, а лучше вникли бы своевременно в суть дела, не мог бы образоваться авантюрист, подобный Бельгарду!» . Главным виновником «разложения» ПКБ полковник видел ротмистра В.К. Бельгарда. «Всё было замечательно ловко подготовлено против меня, так как на моих костях р<отмистр> Бельгард предполагал построить своё величие и, сгубив меня, подобно тому как им с Рафаловичем удалось это сделать по отношению к п<олковни>ку Шнеуру, сделаться самому к<оманди>ром бригады» . К сожалению, личностных деталей событий начала 1894 г. мы пока полностью не знаем. Но то, что известно, позволяет утверждать, что В.А. Косоговский был пристрастен и несправедлив в своих обвинениях . Решение об отстранении Н.Я. Шнеура для того, чтобы сэкономить на жаловании инструктора, начало рассматриваться на Кавказе ещё в ноябре–декабре 1892 г., а ротмистр посылался в Персию хоть и по протекции, но на освободившееся место простого инструктора, а не главы миссии. Другое дело, что в ходе обсуждения было решено, что В.К. Бельгард должен будет принять ПКБ у Н.Я. Шнеура и исполнять обязанности Заведующего, оставаясь инструктором.
Не оставил в стороне полковник и Е.К. Бюцова, обвинив того в том, что «Во-первых, в 1892 году он свое- временно не поддержал Шнеура, когда у того вырвали 8 т<ысяч> туманов» . Справедливости ради следует заметить, что во время кризиса 1892 г. посланник был в Петербурге, а его функции исполнял первый секретарь Миссии А.Н. Шпейер и на первом этапе кризиса он действительно самоустранился.
В.А. Косоговский поставил вопрос о том, для чего нужна ПКБ в Персии и к чему должны стремиться командующие ею офицеры. «До сих пор ни один полковник не знал и не знает, чего именно от него ожидают: ему, прежде всего, должно быть совершенно определённо выяснено, как именно склонны смотреть на Казачью бригаду.
1. Как на исключительно ли показную часть, существующую лишь для парадов, смотров и торжественных встреч и проводов.
2. Как на боевую конницу.
3. Как на верных телохранителей Е.В. Шаха;
Или 4. Как на надёжные кадры, т.е. как на рассадник, который мог бы, оставаясь всегда в Тегеране, подготовлять учителей офицеров и урядников из персиян для иррегулярных конниц. Одновременное достижение всех этих четырёх целей возможно при том лишь условии, чтобы руки командира бригады были безусловно развязаны: он должен знать одного Военного Министра и быть, по первому требованию Е.В. Шаха, в состоянии выступить в полной походной и боевой готовности куда угодно» .
Таким образом он, во-первых, просил у своего непосредственного начальства и русского правительства конкретных инструкций для себя, как главы русской военной миссии.
Во-вторых, полковник указал на необходимость изменения статуса Заведующего, требуя предоставления ему прав командира воинской части и освобождения от несвойственных этой должности обязанностей. «По контракту, – писал он, – полковник обязан заведовать только кавалерией, а между тем, ему приходится разбирать вопросы о магалах (источники доходов), решать стародавние домашние счёты, препираться с губернаторами, полицейскими и гражданскими властями и даже с шариатом (духовный суд). Русские офицеры и урядники призваны в Персию для того, чтобы учить ездить, рубить и стрелять, ходить в атаку, джигитовать… А вместо всего этого мы, едва имея время для строевых занятий – нашего прямого назначения, изнемогаем от канцелярской отчётности, возясь с пенсионерами и разбирая совершенно чуждые нам распри и тяжбы – дела, за которые мы никогда не брались» .
По мнению В.А. Косоговского, сепехсалар Хаджи-мирза-Хусейн-хан в 1879 г. «склеил бригаду из двух совершенно разнородных и по своим правам и преимуществам резко отличающихся друг от друга элементов: 1. Привилегированного – мухаджиров и 2. Непривилегированного – волонтёров». Здесь он несколько заблуждался. Создание 2-го полка было обусловлено тем, что все мухаджиры не захотели подчиниться приказу правительства и вступить в ПКБ. Поэтому полковник ГШ А.И. Домонтович вынужден был набрать недостающее число людей из добровльцев . Но далее В.А. Косоговский вполне верно обрисовал ситуацию в которой очутился Заведующий. «Казачья бригада однородна лишь по своему наружному виду. На самом же деле по своему внутреннему устройству она распадается на две если не враждебные, то уж, во всяком случае, и не дружественные части. При подобных условиях не может быть и речи о духе части, о братском единении, круговой поруке – всём том, что существует, однако, у персидских сарбазов и артиллеристов ... Так как полковник отвечает за всех чинов вверенной ему бригады совершенно одинаково, то и права его по отношению ко всем чинам бригады должны быть также совершенно одинаковы. А между тем, полковнику представлена власть в отношении одних только волонтёров: если ослушивается или совершает какое-нибудь преступление волонтёр, его, смотря по вине, наказывают, исключают из бригады или разжалывают. Но если такое же точно преступление совершает мухаджир, полковник лишён права его выгнать и принуждён терпеть все его гадости, потому только, что это – мухаджир. Разжалование же для мухаджиров почти не имеет смысла, так как у них жалованье в большинстве случаев своё, наследственное, мухаджирское, и потому, если его разжаловать, даже [из] офицеров в простые казаки, то, в материальном отношении, это ему решительно всё равно, так как от этого оклад его мухаджирского жалованья нисколько не изменяется. Таким образом, зависимость его от полковника является крайне слабою и весьма условною» .
В-третьих, В.А. Косоговский много места уделил «мухаджирскому вопросу». По его мнению, именно он мешал нормальному развитию русской военной миссии, провоцируя и развивая две других проблемы – переизбыток офицеров и «пенсионеров», а также финансовые неурядицы. «Таким же непониманием воинской дисциплины мухаджиры отличаются не только в отпуску, но даже во время состояния их на службе, т.е. на глазах, и с ними вечно приходится возиться, укрощая непокорных и строптивых: лошадь мухаджир покупать уклоняется, а казённую чистить не хочет; от работ в казарме и лагере отказывается, в крайности предлагая нанять за себя волонтёра или подёнщика; от караулов вечно уклоняется; если мухаджир курит терьяк (опий – О.Г.), то тоже безнаказанно, – сетовал В.А. Косоговский, – и всё это потому только, что мухаджиров исключить из бригады нельзя. И как ни бились до сих пор все полковники, они всё-таки никак не могли внушить мухаджирам тех правильных понятий о воинской дисциплине, которые в то же время вполне охотно и легко усваиваются при тех же требованиях волонтёрами, лишь потому, что мухаджиры, сознавая, что Правительство смотрит на них иными глазами, позволяют себе слишком много. Отсутствие права у командира бригады представлять к исключению негодных мухаджиров, замещая их достойными по нравственности и вполне способными к кавалерийской службе, подрывает в глазах “казаков” значение полковника и растлевающим образом действует и на волонтёров, которые, глядя на мухаджиров, во-первых, при случае сами пробуют брать с них пример, а во-вторых, совершенно основательно завидуют неприменимым на регулярной военной службе наследственным правам мухаджиров, которые как строевые “казаки” не только ничем не лучше, но, зачастую, гораздо хуже волонтёров» . Причину «всех вышеизложенных ненормальностей» В.А. Косоговский объяснял просто: «тем, что самое положение о наследственных пенсиях мухаджиров на первых же порах не было вполне определённо выработано и установлено законом» .
Наконец, в-четвёртых Заведующий изложил хозяйственные проблемы ПКБ, тесно связанные с выдачей денег. «Правительство, – писал он, – по несколько месяцев задерживает деньги, вследствие чего: 1. Фураж приходится заготовлять не сразу на целый год, когда он дёшев, но по мере получения денег, в самое дорогое и неудобное для доставки в казарму время – и бригада терпит огромные убытки.
2. Те же самые убытки ей приходится терпеть и при заготовке каменного угля, керосина, обмундирования и проч.
3. Бригаде на несколько месяцев задерживают выдачу денег, а между тем людей и лошадей кормить надо: “казаки”, которые не связаны никакими обязательствами и каждую минуту имеют полное право потребовать расчёта и уйти из бригады – только тогда и служат верно и готовы идти за начальником в огонь и воду, когда им исправно платят всё положенное от казны. Поэтому, чтобы не потерять уважения и преданности среди “казаков” и не возбуждать в них явного, отнюдь не скрываемого и несогласно[го] с понятиями об истинной и твёрдой дисциплине неудовольствия “казаков”, единственным выходом является заём денег у ростовщиков на ужасные проценты, которые принуждена уплачивать сама бригада из своего бригадного же бюджета ...
5. Никакие правильные сметы на предстоящие хозяйственные нужды не могут быть заранее исчислены, так как никогда не известно, когда именно будут получены деньги и сколько именно.
6. А между тем, бригада, кроме жалованья, фуража и хозяйственных нужд, имеет массу расходов, на которые никакого отпуска от Правительства не полагается, но которые бригада обязательно должна производить. Не считая всего, достаточно упомянуть:
1. Содержание лазарета, докторов, помощь неимущим и трудно больным (одному сартипу Гулам-Гусейн-хану в истекшем году более 100 туманов);
2. Анамы (наградные, подарки) всей бригаде за Высочайшие смотры, парады, манёвры, встречи, проводы (на анамы, на кузнецов, на больных, на поощрения и проч. Правительство положило всего 800 туманов. А между тем, одни кузнецы и ковка лошадей, как собственных казачьих, так равно казённых и артиллерийских, поглощают более 600 туманов) и проч., и проч., и проч.
3. Лагерные суточные офицерам, живущим в лагере (по бюджету всего положено 400 туманов, а на самом деле выходит более 1000 туманов);
4. Добавочное джире (суточное довольствие) людям и добавочный ячмень всем лошадям во время лагеря, а казённым и артиллерийским лошадям – круглый год.
Вследствие вышеизложенных задержек и неправильностей при получении денег тратится, безусловно, непроизводительно такая куча денег и средств, которые бригада [при] установлении правильной получки денег употребляла бы на доведение своего устройства до образцового во всех отношениях состояния» . «Прежде чем получить деньги, – продолжал полковник, – приходится целыми месяцами унижаться перед кредиторами и ростовщиками; а когда и выдаёт, наконец, Правительство берат (ассигновку) на деньги, мы самих денег всё-таки не можем получить прямо в руки, а принуждены по целым неделям собирать их по базарам у различных мелких должников Правительства, платя при этом ещё за промен и просчёт и нанимая на бригадный счёт особого делопроизводителя, специалиста по ведению учёта базарных операций и распознаванию фальшивых денег, так как старые краны почти наполовину – поддельные» .
Поэтому Заведующий настаивал на изменении системы финансирования ПКБ и, в частности, мухаджиров. «В бригаде, – сообщал он, – есть простые “казаки”-мухаджиры, получающие содержание больше штаб-офицеров, и обратно – генералы, получающие меньше обер-офицеров. И во всём 3-м полку не найдётся двух мухаджиров, получающих совершенно одинаковое содержание ... При этом явилась новая несообразность, которая, в конце концов, грозит поглотить весь бригадный бюджет. Многие из мухаджиров при вступлении в бригаду принесли своего коренного мухаджирского содержания очень немного; умирая же или уходя из бригады, они уносили с собою, обращая в наследственную пенсию, не одно только своё коренное мухаджирское жалованье, но и всё то, что бригада доплачивала им [из] своего собственного бригадного бюджета, покуда они состояли на казачьей службе», – констатировал В.А. Косоговский одну из главных проблем финансового плана . «И не один, а много подобных сартипов, серхенгов и наибов (генералов, полковников и об[ер-]офицеров) уходили и уходят из бригады, причём почти каждый уносит с собою большую или меньшую частицу кровного бригадного бюджета. А так как с каждым годом умирающих и выбывающих из бригады стариков накапливается всё более и более, то и бюджет бригады тает всё быстрее и быстрее, и при дальнейшем существовании теперешней системы недалеко то время, когда содержание стариков и пенсионеров будет поглощать весь бюджет бригады, а боевую силу – строевых “казаков” и молодых способных офицеров – не на что будет и содержать. Но не одни только мухаджиры – многие, и не будучи вовсе мухаджирами, попадали в пенсионеры и, уходя из бригады, также уносили с собою не только то жалованье, которое им во время их состояния на службе в Казачьей бригаде платила бригада, но некоторые прихватили даже и джире (суточные), и фуражные, которые они получали в минуту их ухода из бригады, обратилось в потомственные пенсии их самих и их наследников. И Правительство само вынуждает выплачивать им ежегодно из собственного бригадного бюджета всё то, что они получали, состоя в бригаде» . Схему того, как уплывали деньги из ПКБ полковник продемонстрировал в своём дневнике. Называл он её «купить жалование». «Делается это так. Кто-нибудь даёт губернатору, Наибу-эс-Сальтанэ, Контролёру или вообще высокопоставленному лицу взятку и за это ему дают на этот год фуражные или суточные в размере, например, 100 туманов. Месяца через два-три этот артист переводит эти 100 туманов для получения в какую-нибудь другую провинцию, что не возбраняется, не называя, какие именно это деньги. Через несколько месяцев он переводит их уже в третью провинцию под именем своей родовой, потомственной пенсии, на которую будут потом предъявлять права его внуки и правнуки!» .
В.А. Косоговский выступал против того, чтобы наследственное жалование мухаджиров, изначально составлявшее основу бюджета ПКБ, и другие бюджетные деньги превращались с разрешения персидского правительства в наследственные пенсии, т.е. деньги, включённые в бюджет ПКБ, но тратившиеся не на её развитие, а на содержание инвалидов, семей умерших или людей, некогда служивших в бригаде, но затем покинувших её, но унесших с собой в виде пенсий часть жалования. «Каждый кран, уносимый в пенсию, уменьшает бюджет бригады, – сокрушался Заведующий, – ... Правительство только берёт из бригадного бюджета пенсии, а вместо взятого решительно ничего не возвращает, то чистый бюджет бригады неудержимо уменьшается с каждым годом ... для повышения в чинах молодых, способных и вполне достойных офицеров и “казаков” в бригаде уже не остаётся никаких источников для прибавки жалованья и, таким образом, в результате выходит, что никуда не годные выигрывают, а достойнейшие остаются без всякого поощрения» .
Пенсионеров 3-го полка в ПКБ насчитывалось 108 человек. Сюда добавлялись ещё 24 человека плюс наследники 6 бывших «казаков». Они служили раньше в 1-м, 2-м полках и гвардейском эскадроне (11, 8 и 8 человек соответственно), 2 были письмоводителями, а 1 прикомандированный. Причём, это были люди, с чинами от генерала до рядового «казака». Общая сумма, уходившая на их содержание из бюджета ПКБ составляла 5 227 туманов 6 кран . Как показывали расчёты В.А. Косоговского, дестехат декабря 1892 г., выданный одному из предыдущих Заведующих – Н.Я. Шнеуру – в корне ничего не изменил. «Тогда было введено следующее положение: вместо каждого вновь умершего или выбывшего мухаджира зачислять на его место одного казака, вычитая из содержания умершего мухаджира содержание одного простого “казака”, а остальное обращая в пенсию наследникам мухаджира. Не знающим дела близко на первый взгляд может показаться, что бригада, как будто, ничего и не теряет: офицер ушёл, на его место зачислен простой “казак”– значит, число людей в бригаде по счёту остаётся одно и то же. Но на самом деле для бригады выходит огромный убыток. Например, какой-нибудь сартип, вступив в бригаду 12–15 лет тому назад нижним чином, принёс своего мухаджирского жалованья 100 туманов в год. В бригаде ему постепенно надбавили из бригадного бюджета 400 туманов, что с первоначально принесёнными им 100 туманами мухаджирскими составило 500 туманов в год. Умирая, он уносит из бригады уже не свои только 100 туманов коренного мухаджирского жалованья, а все 500 туманов, из коих бригада имеет право вычитать только 78 туманов на содержание одного “казака”, а остальные 422 тумана принуждена ежегодно целиком выплачивать наследникам сартипа, теряя таким образом все 400 туманов из своего собственного бригадного бюджета. А между тем, на самом деле всё надбавленное вышеупомянутому сартипу, или вообще всякому мухаджиру, жалованье из бригадного бюджета после его смерти должно было бы целиком оставаться в бригаде же, а содержание одного “казака” вычитаться из одного только коренного мухаджирского содержания, первоначально принесённого в бригаду. Таким образом, в данном случае: 78 туманов следовало бы вычесть из первоначально принесённых коренных мухаджирских 100 туманов и только 22 остающихся тумана обратить в пенсию наследникам умершего мухаджира. Ясно, что в первом случае бригада теряет своих собственных 500 – 100 = 400 туманов; во втором случае ничего бы не потеряла» .
«Казаки» указанной категории числились, но не служили, а появлялись в крайнем случае на шахских смотрах. Однако производство в чины у них шло, часто помимо полковника – решением шаха или военного министра. К тому же чины передавались у знатных мухаджиров по наследству. Это, естественно разлагающе действовало на незнатных мухаджиров и добровольцев. К тому же на содержание, 3-го полка вместе с пенсиями уходило около 30 000 тумано,т.е. около 1/3 бюджета ПКБ, а реальной силы он не представлял. В секретном сборнике Военно-учёного комитета Главного штаба за 1887 г. сообщалось, что 1-й и 2-й полки состоят из 4-х эскадронов, а в 3-м полку сформировано пока 4 эскадрона в кадровом составе. Каждый комплектный эскадрон состоит из 50–60, а кадровый – из 30–35 боевых коней. При бригаде содержится отдельный хор трубачей» . Ситуация к первой половине 1890-х гг. оставалась такой же. «При сформировании, по штату в каждом полку полагалось по 4 эскадрона, а в 3-м – только кадры для 4-х эскадронов» .
В этом же контексте В.А. Косоговский затронул и вопросы качества личного состава ПКБ и защищённости «казаков» от несправедливых действий со стороны знатных и сильных лиц Персии, а также свободы Заведующего относительно набора личного состава ПКБ. «Напр[имер], – писал В.А. Косоговский, – оказывают давление на шахсеван, принуждая их выйти в отставку ради того только, что Шааб-уль-Мульк (начальник шахсеван – О.Г.) – человек сильный, его боятся задеть, а полковника лишают лучших “казаков” и, кроме того, дискредитируют его значение в глазах всей бригады и народонаселения, которое уже, не доверяя власти п[олковника], не хочет вступать в бригаду – и идёт в бригаду лишь бездарная голодная сволочь, которой негде преклонить голову. А состав гулямов гораздо лучше именно потому, что раз он сделался гулямом Шаха, его поддерживает само Правительство во всех его исках и тяжбах. Прошу опросить всю бригаду, удовлетворены ли офицеры и “казаки” во всех их, безусловно, законных исках. Ни одной кражи полиция не желала разыскать и, в конце концов, каждый раз сама бригада должна была уплачивать пострадавшим; а переписки масса, отнимая у нас массу времени. Мустафа-Кули-хан, ылъбеги шахсеван, убил лошадь [неразборчиво] “казака” 7–8 месяцев тому назад, и до сих пор “казак” не удовлетворён, несмотря на целый ряд моих заявлений Векиль-эд-Доулэ и самому Н[аибу-]эс-Салт[анэ]» , – писал он относительно первого вопроса.
Второй вопрос также характеризовал неодобрительно. «В последнее же время полковника стали стеснять даже и по отношению к волонтёрам, заставляя принимать в бригаду так[их] известных преступников и негодяев, как, например, Раджаб-Али-бек, исключённый за несвоевременную доставку официальной ноты турецкому послу по просьбе министра иностранных дел и потом по просьбе того же министра иностранных дел и Мушир-уль-Мулька вновь зачисленный в Бригаду. Прежние проступки: дезертирство к Зели-Султану в Исфаган, грубости и оскорбления, нанесённые Азэд-эль-Мульку, дяде Шаха, подложная женитьба на невесте другого, пешехмета телеграфной станции, сводничество во временной командировке при Министерстве иностранных дел. Недостатки: 1) слепой, 2) лошадь совершенно негодна, 3) вечно уклоняется от всякой службы, – словом, собрание всех пороков. Еврей может развестись с женою в том случае, если у неё нет ни одного достоинства. Но если есть хоть одно, он не может развестись. Но если бы у еврея была такая жена, как Раджаб-Али-бек – и еврей мог бы развестись с нею.
Летом 1-й секретарь Министерства иностранных дел прислал мне дестехат Садр-Азама на производство двух негодяев “казаков”, состоящих при Министерстве] иностранных] дел, с дерзким требованием произвести их немедленно в силу приказания Садр-Азама. Оказалось, что секретарь наврал, ибо в своём дестехате Садр-Азам писал только: “Если это не противоречит военным законам и порядкам (казака Касым-Али-бека реби-эль-аввеля 1312 года)”. Три дня тому назад Низам-уль-Мульк потребовал признания наибск[ого] диплома денщика своего сына, бывшего векиль-раста батареи, Аббас-Кули-хана» .
Поднимал В.А. Косоговский в рапорте и «офицерский вопрос». «Определяющие в Казачьей бригаде число офицеров и, в зависимости от этого числа, количество ежегодно ассигнуемого на офицеров содержания до сих пор не были установлены законом, вследствие чего офицеров накопилось с лишком вчетверо больше, чем нужно бригаде и чем может выдержать её бюджет», – сообщал Заведующий . По его подсчётам, ПКБ нуждалась лишь в 40 офицерах, в то время, как реально их было 173 человека. «Одних генералов в бригаде накопилось 27, тогда как их нужно всего 4», – возмущался В.А. Косоговский . «До настоящего же времени в бригаду зачислялась масса лиц прямо офицерами: не пройдя регулярной кавалерийской службы в низших чинах, они в большинстве случаев решительно никуда не годятся. Многие, уйдя несколько лет тому назад урядниками, совершенно неожиданно возвращаются в бригаду офицерами и даже генералами. Независимо от подрыва дисциплины и прямого нарушения власти командира бригады возбуждается совершенно естественное неудовольствие среди всех остальных чинов бригады, которые, неся всё время действительную“казачью” службу, далеко обходятся в чинах своими бывшими подчинёнными, которые приобретают чины обыкновенно по протекции и по личным симпатиям гражданских губернаторов, а не по представлению военному министру своего прямого начальника – полковника» . К тому же, у «офицерского вопроса» имелась и другая сторона. «“Казачьи” офицеры – люди и без того крайне бедные – не получая своевременно содержания, тоже принуждены брать деньги на % и тем уже окончательно разоряться; а когда некоторым офицерам положительно нечего есть, опять-таки всё той же бригаде приходится из своего бюджета помогать этим нищим и платить также и за них % ростовщикам» .
Вместе со 108 пенсионерами офицеры стоили бригаде «совершенно непроизводительно» 31 560 туманов, т.е. почти треть бюджета (бюджет на 1895/1896 г., утверждённый уже после кризиса мая 1895 г., составлял 98 500 туманов).
В отдельный пункт В.А. Косоговский выделил «возвращение 16 854 туманов». В 1892 г. в результате интриги военного министра Камран-мирзы Ниба ос-Солтане из бригадного бюджета было удержано 20 000 туманов. После вмешательства российских дипломатов через первого министра Али Асгар-хана Амина ос-Солтане, 12 000 шах вернул. Но 8 000 уже были поделены между Камран-мирзой и его ставленником – Векилем од-Доуле. К тому же на ПКБ «висел» долг перед английским Имперским банком Персии. В результате соглашения и дестехата 5 декабря 1892 г. бюджет ПКБ сокращался до 80 000 туманов плюс 2 000 на новые постройки и ремонт старых. Было оговорено, что «правительство будет отпускать: 2 000 туманов в начале года и 80 000 туманов с начала до конца года помесячно, по частям из малиата (налоговых поступления – О.Г.) Керманской провинции» . Тем не менее, на середину 1893 г. серьёзных изменений не произошло, а дефицит ПКБ увеличился. ««Тяжёлым бременем, – писал ротмистр В.К. Бельгард, с мая 1893 г. исполнявший обязанности Заведующего главе Военно-учёного комитета Главного штаба генералу Ф.А. Фельдману, – лежит прошлогодний дефицит около 13 000 туманов, в числе этих денег частям бригады не было уплачено жалование за прошлый год» . Тем не менее, отмечал он, «бригада получает деньги, хотя всегда неаккуратно, но в конце-концов всегда получает. Остальные же части персидской армии получают жалование фактически в неопределённые сроки» .
За год пребывания на посту исполняющего обязанности командира ПКБ, ротмистр сократил дефицит с 13 073 до 10 160 туманов. Однако за тот же год он вынужден был израсходовать 11 890 туманов на содержание «лишних людей и лошадей» . В.К. Бельгард позже, отчитываясь перед русским начальством, писал, что за год им было сделано экономии около 15 000 туманов. Однако «лишние люди» «съели» почти 12 000 из него . В результате, вместо возможности погасить дефицит и сделать ещё 2 000 туманов экономии, бюджет бригады снова оказался с долгами.
Из финансовых неурядиц выходить было сложнее, поскольку привыкшие к сравнительно хорошей жизни «казаки» настаивали на своевременных выплатах жалования. Кроме того, необходимо было содержать хозяйство бригады, что также требовало средств. В.К. Бельгард обеспечивал бригаду фуражом, продовольствием и прочим необходимым путём закупок у персидских торговцев. Не имея достаточных средств, он прибегал к распространённому в Иране способу торговых операций – покупал товар в долг, под вексель («тамассок»), с тем, чтобы оплачивать его после выплат из казначейства . Такая практика была характерна и для предыдущих командиров ПКБ да и вообще для Ирана. «Система затянутых и сокращённых платежей» преобладала во всём финансовом устройстве Каджарской монархии . При наличии финансов, расплачивались сразу, а при их отсутствии – по векселям. В последнем случае бюджет части проигрывал, поскольку тамассок предполагал более высокую цену плюс проценты. Однако в условиях, когда правительство не обеспечивало ПКБ необходимым, такое ведение дел было неизбежным. К тому же оно негласно поддерживалось российской Миссией, поскольку заимодатели не требовали от неё засвидетельствовать долговые обязательства . В первой трети 1894 г. ротмистр «разновременно» взял из денежного ящика бригады 720 (позже они трансформировались в 800) туманов . Деньги были изъяты им с ведома заведующего хозяйственной частью ПКБ подъесаула А.Ф. Рафаловича в счёт причитавшегося В.К. Бельгарду содержания и израсходованы на хозяйственнее нужды.
В.К. Бельгард рассчитывал оставаться в Иране до конца срока и, скорее всего, стать её полноценным Заведующим. По крайней мере, когда на Кавказе и в Петербурге было решено назначить командиром ПКБ В.А. Косоговского, за то, чтобы это назначение было отменено в пользу В.К. Бельгарда ходатайствовали и российский посланник Е.К. Бюцов, и дважды сам шах. Последний, чтобы сохранить офицера даже пошёл на необычный в тех условиях шаг. Он распорядился включить в бюджет бригады на новый год (с 9 мая) те «16 000 туманов , которые были у неё отняты полтора года назад при полковнике Шнеуре». «При этом шах выразил надежду, – сообщал русский поверенный в делах А.Н. Шпейер, – что прибавка эта позволит довести число “казаков” бригады до 500 человек» .
Детали этого соглашения нам не известны. Однако у В.А. Косоговского имелся свой взгляд на указанную проблему. «Персидское Правительство, – утверждал он, – возвратило бюджету бригады 16 854 тумана на условиях в действительности невыполнимых, так как прибавка эта, при точном выполнении поставленных условий, неизбежно должна повлечь за собою образование дефицита в 7 146 туманов ежегодно ... Правительство обязано на 16 854 тумана содержать 300 новых конных “казаков”. Но каждый конный “казак” кругом при полковнике Шнеуре (согласно сметы, утверждённой самим Е.В. Шахом) обходился [в] 76 туманов, а в настоящее время (вследствие сильного падения курса) обходится ровно [в] 80 туманов. Следовательно, на 16 854 тумана возможно содержать только 16 854:80 = 210 новых конных “казаков”, то есть на 90 “казаков” менее, чем обязали бригаду. Содержание 300 конных “казаков” стоит 300 × 80 = 24 000. Приводя вычитание, получим: 24 000 – 16854 = 7 146 туманов, которых и не хватает ежегодно бригаде для содержания полных 300 человек, и, следовательно, должно повлечь за собою ежегодный дефицит в 7 146 туманов», – характеризовал он это решение .
В официальном документе – рапорте – зная расположение высших персидских лиц и посланника к В.К. Бельгарду, В.А. Косоговский не указывал имён и был сдержан. Но в дневнике и письмах полковник был куда более откровенен. По его мнению, виноваты во всём были «Бельгард и Шпейер и, в особенности, сам Посланник, допустивший Бельгарда и Рафаловича целый год расхищать бригадную казну!!! Ужасно двуличная сволочь эти дипломаты» . Особое место он отводил своему предшественнику ротмистру В.К. Бельгарду, «который благодаря своему девизу «Цель оправдывает средства» в соединении с необузданным самомнением и заносчивостью, возрастающим при малейшем успехе до размеров поистине колоссальных, создал и самому себе, и всем нам такое исключительное положение, при котором дальнейшее пребывание его в Персии сделалось немыслимым» . «Возвращение 16 854 т<уманов> при невыполнимом обязательстве держать на них 300 новых “казаков” — тщеславие Бельгарда», – охарактеризовал Заведующий «дело о 16 000» в одной из своих записок . В.А. Косоговский обвинял ротмистра, что тот за год командования увеличил дефицит бюджета почти до 14 000 туманов . «Другая ошибка ротмистра Бельгарда, – передавал он в черновике одного из своих рапортов кавказскому начальству, – окончательно подорвала финансы бригады: он сам добровольно упросил Персидское правительство возвратить бригаде 16 854 тум<ана>, обязавшись содержать на них 300 новых “казаков”, и Перс<идское> прав<ительство> коварно согласилось на эти невыполнимые условия, ибо 16 854/80 (стоимость одного “казака”) = 210 “казаков”, тогда как содержание 300 “казаков” стоит 300×80 = 24 000; т. е. точное выполнение обязательства р<отмистра> Бельгарда должно было повлечь за собою неизбежное увелич<ение> деф<ицита> на 7 147 ежегодно» .
Вообще, отношение В.А. Косоговского к В.К. Бельгарду было крайне предвзятым. Он называл его авантюристом, хлыщом и прощелыгой, «червоным валетом» , считал, что тот рыл ему «вонючую яму», в которую «я, к счастью, не ввалился — в неё попал сам Бельгард и выпачкался в грязи на всю свою жизнь. Всё было замечательно ловко подготовлено против меня, так как на моих костях р<отмистр> Бельгард предполагал построить своё величие и, сгубив меня, подобно тому как им с Рафаловичем удалось это сделать по отношению к п<олковни>ку Шнеуру, сделаться самому к<оманди>ром бригады» . Для этого он настроил, по мнению полковника, против него всех: «Миссия, и всё европейское общество, и само Персидское правительство были так возбуждены против меня Бельгардом, что встретили меня хуже собаки» .
Насколько В.А. Косоговский был пропитан ненавистью к В.К. Бельгарду свидетельствуют его реакция на просьбы уладить вопрос с ротмистром решение высшего начальства по «делу Бельгарда». 20 марта 1895 г. «в 12 ч. ночи пришли Сушков и телеграфист Гейзлер и принесли след<ующую> телеграмму, полученную на имя Сушкова из Петербурга: “Пришёл заключению единственное средство уладить дело исправить сделанную ошибку немедленно представить Бельгарда производству. Отвечай. Орановский”. Я вскипел: значит, на бедного Орановского навились фузули (нахальство, интриги – О.Г.) Бельгард и Блюмер и убедили его послать эту пошлую телеграмму. Я не мог заснуть, и мы пили всю ночь. Наутро была послана след<ующая> телеграмма: «Зависящее бригады сделано. Что нужно? Глухой смысл телеграммы непонятен. Сушков». Боже мой, чего они ещё от меня хотят? Всё, что мог сделать человек, я уже сделал, хотя Бельг<ард> и не состоит в бригаде уже целых полгода» . А 27 июня 1895 г. В.А. Косоговский записал в дневнике: «меня ожидало сильное огорчение: приехав в лагерь, я застал у себя на столе почту. Зеленой прислал копию с письма нач<альника> Главного штаба генералу Шереметеву от <…>, в котором значилось, между прочим, следующее: “По докладу Военному министру письма Вашего от 23-го минувшего марта за № 85, Его Выс<окопревосходительст>во, согласно Вашему ходатайству, изволил признать р<отмистра> Бельгарда виновным лишь в легкомыслии и неосмотрительности, которые не должны иметь никакого вредного влияния на его дальнейшую службу. П<олковни>ку же Косаговскому В<оенный> министр приказал указать, что он действовал неискренно по отношению к Посланнику и недоброжелательно по отношению к р<отмистру> Бельгарду”. Было 10½ ч., когда я получил этот сюрприз. Несмотря на то что столы были уже накрыты, я вскочил на лошадь и поскакал: “Прошу Ваше П<ревосходительст>во прочесть эту бумагу”, — сказал я иронически Посланнику и подал бумагу. Посланник молча прочёл бумагу, молча возвратил мне. Я молча взял бумагу, сухо поклонился, снова вскочил на коня и ускакал» .
В.А. Косоговский старался объяснить своё видение проблемы В.К. Бельгарда шаху, настроив его против своего предшественника. «Сегодня я, наконец, уловил случай выяснить самому Шаху, что значат 16 854 тум<ана>, прибавленные к бюджету бригады и каким образом эти деньги вместо пользы ведут ежегодно к увеличению дефицита бюджета на 7 146 тум<анов>. Шах, видимо, понял мои ясные, неотразимые доводы, – записал полковник в свой дневник 7 мая 1895 г., – и вполне признал их справедливость. Это для меня особенно важно, ибо служит неопровержимым доказательством всех фузульств Бельгарда» .
Острая неприязнь В.А. Косоговского к В.К. Бельгарду объяснялась простой завистью. Во-первых, ротмистр «перебил» назначение, которого В.А. Косоговский добивался ещё с 1889 г. Если в 1889 г. его не послали , как капитана (на должности Заведующего мог быть только полковник ГШ), то Н.Я. Шнеура В.А. Косоговский точно надеялся сменить. Однако в Персию на освободившееся место инструктора не без чьего-то покровительства в 1893 г. был послан В.К. Бельгард. Ротмистр сумел за год расположить к себе своими действиями и российскую Миссию, и персидских высших сановников, и самого Насреддин-шаха. Без сомнения, он не прочь был остаться в Иране на должности командира ПКБ, тем более, что за него очень активно ходатайствовали, в том числе и персы. Эта популярность, а также то, что В.К. Бельгард был назначен в Иран будучи ротмистром, окончившим Академию ГШ только по 2-му разряду, в то время, как В.А. Косоговский – подполковник ГШ, не получил назначения сразу – всё это естественно задевало самолюбие последнего. Показателен пример последнего приёма 31 августа 1894 г. в русской дипломатической Миссии. «На этом приёме с Бельгардом довольно долго разговаривал Амин ас-Султан, выражая сожаление по поводу отъезда ротмистра. Разговор шёл по-персидски . Всё это привело полковника Косаговского в ярость, и он отменил назначенный на следующий день обед в честь Бельгарда, даже не предупредив последнего. В итоге ротмистр отбыл из Тегерана, даже не попрощавшись с Бригадой» . Полковник вынудил ротмистра покинуть Персию, не «попрощавшись» с шахом и высшими персидскими сановниками, что было впервые в истории российской военной миссии. Таким образом В.А. Косоговский унизил В.К. Бельгарда, проявил неуважением к иранской стороне, при этом пытался скомпрометировать популярного офицера в глазах шаха.
Следует также добавить ещё и личные качества самого В.А. Косоговского: склонность к интригам, склочность, самолюбие и гордыню. Полковник во всех, кто не разделял его мнений, видел врагов. Показательную в этом ключе зарисовку он оставил в своих бумагах 17 апреля 1895 г.: «с российскими врагами в лице Бельгарда, Военно-Учёного Комитета и пр., и пр., и пр., и со своими собственными ближайшими помощниками, русскими офицерами в лице русского жида Рафаловича, и со всеми теми, которые завидуют всякому имеющему маломальский успех! Удивляюсь, как до сих пор у меня ещё не вылезли или, по крайней мере, не поседели все волосы?!» .
В итоге, В.К. Бельгард был оклеветан, унижен перед персидскими сановниками и против него было начато ведомственное следствие. Последнее, правда, окончилось его полным оправданием. В.К. Бельгард действовал из политических соображений и старался угодить при этом шаху. К тому же без посланника серьёзных вопросов он решать не мог. А политика в России в рассматриваемое время относительно ПКБ формулировалась чётко: создавать все условия для сохранения русских инструкторов, чтобы их место не заняли британские. Качество подготовки ПКБ интересовало высшее военное начальство мало. Об этом свидетельствует запись начальника Главного штаба Н.Н. Обручева, сделанная им на сопроводительной записке директора Азиатского департамента Министерства иностранных дел от 14 июня 1894 г. к донесению поверенного в делах в Тегеране об успехах В.К. Бельгарда: «Лучше бы ротмистр Бельгард менее (так в тексте – О.Г.) усердствовал для шаха и Персии» . Того же мнения был и военный министр генерал от инфантерии Пётр Семёнович Ванновский. Он приказал сообщить в Министерство иностранных дел, что «упомянутое донесение вызывает опасения, не приложил ли ротмистр Бельгард слишком много усердия к образованию персидской конницы» . Тем не менее, Б.В. Норик вполне справедливо заметил, что «именно его (В.К. Бельгарда – О.Г.) можно считать зачинателем подлинных преобразований, позволивших вывести Бригаду из кризиса» , что подтверждает и наше исследование его деятельности.

1.7. Меры преодоления кризиса, предложенные В.А. Косоговским в рапорте 31 марта
В.А. Косоговский разработал комплекс мер по преодолению указанных проблем. В первую очередь он делал замечания насчёт того, как должно выглядеть управление и обучение ПКБ в зависимости от того, «чего именно от него ожидают». Если на ПКБ склонны смотреть как на боевую конницу, то полковник считал, что «таком случае нам должно быть отведено место за Юсуф-Абадскими воротами или где-нибудь в другом месте, чтобы учиться совершенно отдельно: даже я, бригадный командир, не могу стеснять свободы эскадронных и полковых командиров и должен лишь от времени до времени проверять ход обучения. Военный же министр за весь год должен видеть “казаков” в общем бригадном сборе – два, много три раза. Равным образом немедленно же должно быть отведено место для лагерных за¬нятий, которым мы могли бы пользоваться всегда беспрепятственно, а не выжидать, покуда засеют, а потом сожнут и затем уберут хлеб» . Если в «казаках» хотят видеть телохранителей шаха, то полковник настаивал на том, что он лично должен пересмотреть весь личный состав ПКБ, оставив лучших и надёжных . Если же в ПКБ хотят видеть «кузницу кадров» для персидской армии, то «для этого дурацкие дефиле и Майдан-Машк должны быть совершенно забыты и ход обучения должен быть всецело предоставлен мне одному где-нибудь за городом, в совершенно отдельном месте, не на глазах [Наиба]эс[-Салтанэ] и тем более – толпы европейцев» .
Относительно пенсий Заведующий считал, что должно вмешаться персидское правительство. «Если бы оно отделило от бригадного бюджета всё наследственное, принесённое в бригаду, а отдало бы бригаде всё то, что было унесено из бригадного бюджета, – писал Заведующий, – это сразу возвратило бы бригаде несколько тысяч туманов. офицеры, прослужившие несколько лет, заслуживают вознаграждения за службу в виде пенсии, в зависимости от числа прослуженных ими лет и от заслуженного ими чина. Но эту пенсию в состоянии давать никак не сама бригада, в бюджете которой каждый кран рассчитан и уже предназначен на свои собственные бригадные надобности, а только само Правительство, которое должно позаботиться о том, чтобы инвалидов и их наследников и наследниц отделять от конных “казаков” – элемента исключительно боевого и строевого, – а для обеспечения их изыскивать иные источники, помимо бригадного бюджета» .
В.А. Косоговский предлагал пересмотреть политику относительно офицерских кадров. «Необходимо не только остановить, но и уничтожить это чрезмерное переполнение бригады офицерами, немедленно же убрав из бригады 133 залишних офицера, оставив в ней только 40 офицеров», – писал он . Для этого он составил конкретные меры:
«1. Установить чин, выше которого ни один из служащих в бригаде достигнуть не может. Производством же в этот чин офицер должен получать от Правительства другое назначение и обязательно уходить из бригады.
2. В штаб-офицеры производить не иначе как по представлению полковника приказом военного министра, и притом только на имеющиеся в бригаде штаб-офицерские вакансии.
3. В обер-офицеры производить только на открывающиеся вакансии, и притом не иначе как из своих же “казаков” по избранию достойнейших исключительно полковником.
4. Приём на службу в бригаду офицерскими чинами, безусловно, невозможен. Служебное положение приобретается лишь личными заслугами в своей части, а никак не на стороне и тем более не по наследству ...
6. Как оклад жалованья, так равно и столовые и фуражные, соответственно известного чина и занимаемой должности, а равно и всё прочее довольствие, должны быть строго точно определены и утверждены Правительством, не завися, таким образом, от случайности и личного произвола ...
7. При достижении установленного предельного возраста (50 лет для обер-офицеров, 55 лет для штаб-офицеров и 60 лет для генералов) или при неспособности к дальнейшему продолжению строевой службы на коне генералов и штаб-офицеров увольнять по представлению полковника военному министру, а обер-офицеров и нижних чинов – приказами по бригаде» .
Вопрос о мухаджирах полковник предлагал решить радикально. «Мухаджиры, – писал он, – с их особыми правами и преимуществами, не применимыми на регулярной военной службе, могут существовать только как совершенно отдельная часть и притом под управлением своих же родовых начальников-мухаджиров. Поэтому мухаджиры должны быть совершенно отделены от Казачьей бригады и в зависимости от того решения, какое угодно будет принять самому Правительству: а) или образовать совершенно отдельный полк; б) или быть распределёнными в качестве инструкторов между гулямами и другими иррегулярными конницамив) или, наконец, быть употребляемы для командировок в различные провинции, где могут принести весьма большую пользу. А вместо мухаджиров мы, если нужно, в три или четыре месяца можем не только сформировать, но и обучить отличный конный полк из волонтёров, численностью в столько “казаков”, на сколько только будет угодно Е.В. Шаху отпустить нам денег. Содержание же волонтёров значительно дешевле, чем теперешних мухаджиров» .
Меры хозяйственно-финансового характера В.А. Косоговский выделил в отдельный пункт. «Заготовка фуража должна производиться сразу на весь год осенью, вслед за уборкою жатвы», – предлагал он . «В бригаде только тогда и можно будет установить прочный непоколебимый порядок, – утверждал Заведующий, – ... когда финансы бригады будут вполне упорядочены и она будет получать деньги из банка новыми кранами в точно определённые и никогда не изменяющиеся сроки, за один месяц вперёд, как это и было первоначально установлено и действительно выполнялось при полковнике Домантовиче» .
Наконец, отдельное место полковник уделил «возвращению 16 854 туманов». Проблему эту он предлагал решить несколькими путями. «Для устранения этой ошибки, – писал он, – Персидскому Правительству остаётся или: 1) продолжая добавлять бригаде 16 854 тумана, требовать содержания на эти деньги только 210 новых “казаков”, или 2) требовать содержания 300 новых конных “казаков”, но тогда отпускать на них уже не 16 854 тумана, а 24 000 туманов, т.е. на 7 146 туманов больше, чем теперь. Но денег этих в действительности Персидскому Правительству добавлять не придётся, так как они с избытком могут быть пополнены из содержания 133-х залишних офицеров бригады» .

Указанный рапорт стал началом нового витка обострения дел в ПКБ и вокруг неё, приведших к майскому кризису 1895 г. Понимал это и сам В.А. Косоговский. «Да, заварил я кашу – как-то только и удастся мне её расхлебать!!! Если удастся – слава будет великая и положение моё упрочится так, как ничьё до сих пор. Но если не удастся – дело грозит отозванием из Персии русских инструкторов, за что всецело отвечу я один перед Русским правительством… Никто как Бог!!!», – резюмировал он в своих бумагах .

ГЛАВА 2
ПКБ В АПРЕЛЕ–МАЕ 1895 ГГ.


2.1. Начало реализации В.А. Косоговским своих замыслов
Фактически, своим рапортом В.А. Косоговский предъявил персидским высшим сановникам и шаху ультиматум. Как позже писал он сам, описывая события после подачи рапорта и несколько приукрашивая и искажая, «С этого дня, в течение двух месяцев пришлось выдержать ожесточённую борьбу с Наибом-эс-Сальтанэ, ненавистником русских и ярым приверженцем англичан» . Как указывалось, в рамках реформы В.А. Косоговским были поставлены 3 главных вопроса: увеличение полномочий Заведующего обучением персидской кавалерии, выделение из ПКБ мухаджиров и нормализация финансирования ПКБ. План реформы созрел у него в ходе 1894 г., а решение начать её реализацию пришло после удачных смотра и манёвра декабря 1894 г., которые подняли его авторитет в глазах шаха . «Я решился, – писал Заведующий, – воспользовавшись приобретённым мною расположением Персидского правительства, потребовать от него исправления безобразий как в строевом, так и в финансовом отношениях. Я хотел с этой целью подать рапорт ещё в начале января этого года», но приезд миссии Н.А. Куропаткина в феврале 1895 г. вынудил отложить это дело. «И вот, едва уехал Куропаткин, – писал В.А. Косоговский, – я, благословясь, решился потребовать от персов немедленных реформ, в числе коих полное удаление из бригады пенсионеров, всех негодных офицеров, мухаджиров и проч., и проч., и проч.» . По мнению В.А. Косоговского, на пути его реформы стояли российские дипломаты и персидское общественное мнение, настроенные против него В.К. Бельгардом. «Мне удалось рассеять козни Бельгарда и встать с Миссиею в добрые отношения, а с европейцами — если не в амикошонские, как это было заведено до сих, то взамен того заставить их относиться к нам с полным уважением. Надо удивляться только, как я за этот год не поседел, не облысел, не сошёл с ума!», – писал он в майском письме к бывшему инструктору ПКБ Н.С. Ремизову .
Причины реформы В.А. Косоговский чётко изложил в своих записях. «Роль бригады в случае каких бы то ни было смут или беспорядков не только не выяснена, но, несмотря на все усилия и совершенно прямые определённые вопросы, и не будет выяснена. А между тем, несмотря на резолюцию Его Выс<очест>ва в<оенного> министра, снимающую, по-видимому, с к<оманди>ра бригады всякую ответственность, я всё-таки был бы обвинён за предшествующее бездействие власти и за то, что своевременно не открыл глаза и не принял в этом отношении самых энергичных мер. Кроме того, если бы по закону я был бы оправдан, моя совесть всё-таки упрекала бы меня, а дипломаты постарались бы всё свалить именно на меня», – писал он в июньском рапорте на имя генерала А.С. Зеленого, своего непосредственного начальника .
В рапорте начальнику отдела Генерального штаба Кавказского военного округа, написанном в конце весны – начале лета 1895 г. полковник писал следующее: «Устройство Казачьей Е<го> В<еличества> Шаха бригады, порядки, выработавшиеся в ней, положение русских офицеров и урядников-инструкторов и отношение к Ним Персидского правительства были настолько неестественны, что дальнейшее существование бригады при подобных условиях становилось немыслимым, и потому я нашёл лучше отважиться на самый решительный шаг, грозивший в случае неудачи расформированием бригады и отозванием из Персии русских офицеров, чем допустить неизбежную катастрофу, которая в непродолжительном будущем должна была наступить и явиться, таким образом, жертвою искупления за все те ошибки, которые накопились при моих предместниках, не имевших гражданского мужества сразу по долгу службы решиться лучше поставить всё на карту, чем допускать дальнейшее существование подобных неестественных порядков» .
Главная идея полковника заключалась в том, чтобы превратить ПКБ в боеспособную дисциплинированную регулярную часть в русских руках. «Наши “казаки” вовсе не для командиров и несения административной и полицейской службы — это кадры и боевая конница: она может, кроме Тегерана, расходоваться только для самого Шаха, или же вся выходить под моим личн<ым> начальств<ом>», – говорил он 13 мая 1895 г. первому министру Ирана .
После подачи рапорта полковник находился в радужном настроении, отмечал кажущиеся ему изменения в поведении Посланника, который согласился его поддержать. И тут же о предпринял дипломатический манёвр для обеспечения своей реформы от противодействия персидского военного министра. «Теперь надо добиться только, чтобы непременно сам Шах прочёл мой рапорт и притом повидался с Садр-Азамом прежде чем с Наибом-эс-Сальтанэ, который больше всех задет в моём рапорте и потому скорее нагадит, тем более что с Посланником они враги. Поэтому я, узнав, что Шах должен был получить мой рапорт от Садр-Азама вчера вечером, послал Наибу-эс-Сальтанэ другую копию моего рапорта только сегодня утром» . 1 апреля посланник «свёз и лично вручил ... рапорт при дипломатической ноте» .
Ход В.А. Косоговского удался отчасти. Наиб ос-Салтане заговорил с полковником о его рапорте только на учениях ПКБ 8 апреля. «При этом, – как и предполагал полковник, – Н<аиб>-эс-С<альтанэ> имел крайне печальный и обиженный вид». Тем не менее дипломатическая ловкость не подвела В.А. Косоговского. «Я мигом сообразил, в чём дело и ответил: «Ваше Высочество не так меня поняли: ни Вам, ни Садр-Азаму рапорта я не подавал, а подал русскому посланнику с приложением двух копий, из коих одну Посланник представил Садр-Азаму, а другую я представил Вашему Выс<очест>ву». Н<аиб>-эс-С<альтанэ> видимо успокоился и расплылся в самодовольную улыбку» . На самом же деле, как показали последующие события, военный министр завёл свою интригу, стараясь навредить Заведующему. И полковник, видимо, это понимал. «Н<аиб>-эс-С<альтанэ> старался казаться особенно внимательным — должно быть, задумал какую-нибудь крупную гадость или в чём-нибудь нуждается во мне» .
9–10 апреля полковник посетил посланника, обсуждая с ним финансовые вопросы ПКБ и своего поведения на грядущем военном совете, созываемом для обсуждения его рапорта. При этом полковник убеждал Е.К. Бюцова в том, что нельзя допускать персов до ревизии денежных дел бригады. «При Чарковском (втором Заведующем – О.Г.) как-то вздумали произвести подобную проверку и что же — назначенный для сего контролёр начал с того, что потребовал от Чарковского 600 туманов в виде первоначальной взятки. Когда ему её не дали, он насчитал 6 000 дефициту. Чарковский добился назначения другого контролёра — мирзы, которого пришлось-таки смазать, и он по тем же самым книгам и счетам нашёл 7 туманов, недоданных Персидским правительством, которые оно тогда и возместило бригаде ... допускать персов совать нос в наши дела при подкупности Наиба-эс-Сальтанэ, Низам-уль-Мулька и даже самого Садр-Азама, не говоря уже о Шахе, — подрыв нашего влияния и ниже достоинства русских» .
11 апреля полковник отметил в своём дневнике как решительный день. На пешем учении ПКБ военный министр намекнул на своеобразную взятку. «Передайте русскому Посланнику, что во всей Персии нет человека преданнее России, чем я, а между тем Посланник задерживает пересылку ружей, высланных мне из Вены: их задержали на русско-австрийской границе, и я за каждый день плачу 150 флоринов (1 флорин = 5 кран) штрафу. Попросите от моего имени Посланника, чтобы он устранил это» . На смотру было всего 165 «казаков». Сотня бригады в тот же день ушла в Астрабад для усмирения туркменов, и 40 человек под начальством сартипа Касым-Аги – в Савэ, для поимки разбойника Аббас-хана. Все остальные «казаки» были распущены в отпуск.
В тот же день состоялось первое заседание Военного совета без шаха по рапорту В.А. Косоговского. При этом полковник проявил бестактность, опоздав на час. «Ехать без особого приглашения на Военный Совет ... это было бы ниже достоинства русского полковника и было бы похоже на то, что я добровольно становлюсь на одну доску с персюками, которые неделями ожидают у пруда, покуда Е<го> В<ысочество> Наиб-эс-Сальтанэ снизойдёт до того, что соблаговолит удостоить их своим словом», – аргументировал Заведующий своё опоздание . Он зачитал присутствовавшим первую часть своего рапорта В.А. Косоговский остался доволен. «Самая трудная половина моего рапорта прочитана и к счастью, по-видимому, никого не раздражила и не восстановила против меня. Это особенно важно потому, что Н<аиб>-эс-С<альтанэ> под свежим впечатлением всего говоренного направился прямо к Шаху, которому, конечно, немедленно же доложит все подробности, освещая все факты через свою призму» . В.А. Косоговский в реализации своих требований собирался сыграть на противостоянии Наиба ос-Салтане и садразама: «Н<аиб>-эс-С<альтанэ> ненавидит Садр-Азама и потому всеми силами постарается все неудачи объяснить ненормальностью финансовых отпусков, а во-вторых, Посланник горой стоит за устройство финансов, так как он всюду является поручителем, и этот вопрос особенно его тяготит» .
После заседания Военного совета полковник поехал к русскому посланнику и сообщил ему о его ходе. «Между прочим Посланник сообщил мне, – записал В.А. Косоговский в своём дневнике, – что, кажется, Садр-Азам выразился, будто совершенно лишнее приглашать новую Австрийскую Миссию и потому дело австрийского посланника Тисселя, надо надеяться, прогорит. Тогда, если только удастся мне провести все предложенные мною теперь преобразования в Казачьей бригаде, <необходимо> попытаться захватить в русские руки и дело инструкторства над персидскою пехотою» .
13 апреля состоялось второе заседание Военного совета под председательством Камран-мирзы. В.А. Косоговский прочёл вторую часть рапорта, касавшуюся финансовых вопросов. По поводу этой части у него были самые большие опасения. Но они не оправдались. «Так как финансы в руках Садр-Азама, – отмечал он, – заклятого врага Н<аиба>-эс-С<альтанэ>, то он в данном случае замечательно энергично отстаивал интересы бригады. Его притворство дошло до того, что, когда стали читать место моего рапорта, где сказано, что бригаде по несколько месяцев не выдают денег, Наиб-эс-Сальтанэ закрыл лицо руками и с глубоким вздохом сказал: “Боже мой, Боже мой, до чего мы дожили! Мне стыдно слышать про подобные беспорядки в управлении государством!” Когда дочитали мой рапорт, Наиб-эс-Сальтанэ громогласно заявил: “Всё, что написано полковником в этом рапорте (от 31 марта 1895 года № 7-ой), есть полнейшая истина”» .
Проблема оказалась не в финансовом вопросе, а в «мухаджирском». После того, как полковник зачитал, а Мартирос-хан перевёл дополнение к рапорту от 31 марта – рапорт № 8 от 16 апреля 1895 г., в котором предлагалось отделить негодных мухаджиров от ПКБ, возникло напряжение. «Наиб-эс-Сальтанэ заявил, что отделить мухаджиров от бригады невозможно, – записал В.А. Косоговский. – Тогда я ответил, что, если Персидское правительство не пожелает исполнить всего того, что мною изложено в рапорте № 7-ой и дополнении к нему № 8, мы, русские офицеры, не можем более оставаться в Персии, и встал со своего места. Все тоже поднялись — мои слова видимо произвели глубокое впечатление» . После заседния полковник снова посетил посланника, сообщив ему о ходе Военного совета. Е.К. Бюцов заявил: «Очень хорошо сделали, что так энергично поддержали свои требования: уж если затеяли дело, надо во что бы то ни стало доводить его до конца» . Но это В.А. Косоговский истолковал по-своему: «Это было полнейшее иезуитство, ибо, если бы дело приняло мало-мальски неблагоприятный оборот, Посланник постарался бы всё свалить на одного меня» .
В тот же день Наиб ос-Салтане потребовал у полковника «списки тех 42-х офицеров, которых я желаю оставить в бригаде, а равно и все списки мухаджиров с обозначением количества получаемого ими содержания. Что то из всего этого выйдет?» .

2.2. Начало решения мухаджирского вопроса
15 апреля полковник приступил к решительным действиям относительно мухаджиров. «На Майдан-Машк потребовал решительно всех офицеров, – отметил он в дневнике, – и из 173-х мог выбрать хороших только 59, которых и внёс в особый список ... Обработал свою речь, произнесённую на Военном совете 13 апреля, и написал в виде 1-го Дополнения к рапорту моему от 31 марта № 7 — 16 апреля 1895 г. № 8-й» .
Целью прилюдного разделения мухаджиров-офицеров полковник ставил внесение розни между ними. И ему это удалось: «Весьма удачно поселил рознь тем, <что> избрал прямо на Майдане 59 человек, т. е. 1/3, а остальных забраковал. При этом в эту треть я выбрал почти всех сыновей, а отцов поместил в негодные. Образовались раскол, разногласие, пререкания. Мне же нужно всего 42 офицера. Когда всё выяснится, я увижу и окончательно определю, кто из выделенных мною 59-ти человек наиболее надёжен и предан нам — тех и оставлю в бригаде» . «Я мог бы выбрать всех офицеров не мухаджиров, – пояснял он своё поведение позже, – но этого делать было нельзя: связи их так могущественны, что, прежде всего, надо было поселить в них рознь, а затем, когда семя раздора было уже посеяно и дало обильную жатву, действовать быстро и решительно, не давать опомниться. Я так и сделал: вопрос этот обдумывал и подготовлял целый год, а покончил его и сокрушил мощь мухаджиров в течение одного месяца. Но из числа избранных все офицеры — более или менее преданные русским ... Как мог я, например, тронуть мир-пянджа Сафар-Али-Агу, родственника Шаха, или Мамед-Багир-Ханаa, родственника самого любимого шахского евнуха и правую руку кислоглазого Азис Султана? Или бабасальманского Наиба, за которым как один человек всегда пойдут все бабасальманцы? Отсюда получилось известное, сделавшееся техническим, выражение: 1-ая шеренга (саф ǎввǎль) и 2-ая шеренга (саф дойюм) — т. е. избранные мною на Майдан-Машк и вызванные вперёд и забракованные и осаженные назад. (Этот манёвр сразу разбил всех мухаджиров и не мухаджиров на две партии: сначала каждая из этих партий косилась друг на друга, потом они переругались и, наконец, закончили тем, что встали в явно враждебные отношения, причём 2-ая шеренга горько упрекала 1-ую в изменничестве (“Вы какой шеренги?” —“Я? — первой” и т. д.); во 2-ую целиком попали все фанатики)» .
Параллельно с реформированием внутренней структуры ПКБ решался вопрос её финансового обеспечения. Бюджет ПКБ ещё не был утверждён, поэтому деньги бригада получала пока авансом. Это вызыввало определённые трудности. 18 апреля полковник записал: «Сегодня Джалиль-хан принёс хавале (ассигновку) на 8 тысяч туманов, выданных бригаде в виде мусадэ (авансом), так как бюджет бригады до сих пор ещё не утверждён. Эти 8 тысяч надо будет ещё добывать у саррафов (купцов) на базаре. Сарраф сказал, что раньше 10—12 дней он не может выдать этих денег. Полагаю, что пройдёт не менее как около месяца» . Бюджет бригады формировался в основном из малиата (налоговых поступлений) нескольких провинций, которые начислялись с задержками и нерегулярно. В.А. Косоговский и Е.К. Бюцов добивались, чтобы деньги на ПКБ выделялись из банка (русского Учётно-ссудного, или английского Имперского) или с Монетного двора. Вопрос этот обсуждался в течение первой половины 1895 г., поэтому в этот период ПКБ испытывала финансовые затруднения, и полковник вынужден был распустить большую часть «казаков» в бессрочные отпуска.
19 апреля В.А. Косоговского вызвал к себе Наиб ос-Салтане. Предметом разговора был вопрос о мухаджирах. Как отмечал сам полковник, «Видимо, и Наиб-эс-Сальтанэ, и сам Шах в крайнем затруднении, не зная, что им делать с мухаджирами» . Если для В.А. Косоговского было ясно, как нужно действовать с мухаджирами, то шах и военный министр колебались. «Мухаджиры — это в сущности те же янычары, – констатировал В.А. Косоговский, – и подобно тому, как с янычарами можно было покончить, только внезапно избив всех до единого, так точно и с мухаджирами нет никакого иного средства. Но Турецкое правительство — не Персидское правительство, и энергия султана — не энергия теперешнего Шаха! Положительно ума не приложу, как Персидскому правительству удастся выкрутиться из мухаджирского вопроса и решить трудную задачу, поставленную им мною» . Персидское правительство боялось бунта мухаджиров – влиятельной и почитаемой силы в Тегеране. Хотя сравнение их с янычарами очень преувеличено: численность и боеспособность потомков переселенцев с Южного Кавказа были не столь внушительными. Составляя привелигированную группу, они не хотели терять этих привилегий, но, в отличие от первых лет существования бригады, и из ПКБ уже уходить не хотели. «Главный довод мухаджиров, приводимый и Шаху, и Наибу-эс-Сальтанэ и всем — это, если 16 лет было так и все предшествующие полковники ничего не предпринимали, то почему же теперь-то новый полковник вдруг захотел перевернуть всё вверх дном» . К тому же мухаджиры боялись, что их выведут из бригады без жалования. Они даже пригрозили поголовным выселением из Ирана . По мнению полковника, шах испугался не только и не столько этого, сколько того, что «мухаджиры, разойдясь по всей Персии, не занесли бы всюду семена неудовольствия, тем более что большинство их — из тех провинций, народонаселение коих и без того уже отличается наибольшей энергией, непокорностью и стремлением к независимости, как Хой, Маку, Урмия» .
Военный министр сделал полковнику несколько предложений относительно урегулирования вопроса. «Во всех этих предложениях проглядывало одно — бессилие и продажность Персидского правительства и нелепый страх правителя целого царства, управляемого деспотически, перед горстью какой-то сволочи», – записал В.А. Косоговский . Заведующий отверг все предложения и сделал своё. Оно заключалось в следующем. «Я посоветовал Наибу-эс-С<альтанэ> разбить всех нижних чинов мухаджиров на три категории:
1) На совершенно неспособных, которых немедленно же исключить из бригады,
2) На годных продолжать службу, но получающих содержания больше волонтёров. Удержав в бюджете бригады количество, равное волонтёрскому содержанию, остальное изъять совершенно из ведения полковника и, не отнимая этой части от мухаджиров, перевести её в другое какое-нибудь ведомство. Оклад же волонтёрский отдать в полное распоряжение полковника,
3) На годных продолжать службу, оклады коих не превышают волонтёрские оклады. Как вторая, так и третья категории должны безусловно отказаться от всяких мухаджирских прав. Полковник должен иметь полное, неотъемлемое право исключать мухаджиров, также как и волонтёров, не давая о том решительно никому никакого отчёта и не спрашивая ничьего позволения.
Н<аиб->эс-Сальтанэ поручил мне составить и послезавтра представить ему на рассмотрение все три вышеупомянутые категории» .
После этого разговора полковник снова отправился к посланнику. Но тот был озабочен финансовым вопросом. «Он передал мне, будто Садр-Азам выдержал целую бурю с Шахом по поводу того, что он настаивал, чтобы деньги бригаде давали, если не из банка, то, по крайней мере, хоть из Монетного двора. А между тем сегодня Наиб-эс-Сальтанэ передавал мне, что Шах сам приказал выдать бригаде 8 т<ысяч> авансов, на которые Джалиль-хан ещё вчера получил хавале. Мартирос-хан говорит, что это фузули Садр-Азама, так как Шах всегда неизменно настаивает, чтобы бригада была вполне исправно снабжаема деньгами» .
20 апреля полковник составлял мухаджирские списки. А вечером «явился ко мне наиб 1 ранга Паша-Ага, порядочно говорящий по-русски и сообщил мне, со страхом озираясь во все стороны, что мухаджиры написали на меня кляузное прошение Шаху» . В заговоре участвовали не все мухаджиры, а, преимущественно, старики и знатные. Во главе его стояли оба Неджеф-Кули-хана, Джемшид-Ага и Шукрулла-хан. Тем, не менее, судя по записям, заговор этот полковника не сильно встревожил. Его больше заинтересовал вопрос, «какие побуждения могли привести этого молодого мухаджира ко мне?» .
20 апреля В.А. Косоговский составлял смету бюджета ПКБ с А.Ф. Рафаловичем. В тот же день из Савэ возвратились 40 «казаков». В течение этого и следующего дня был снят вопрос о бригадном долге: в Международный банк было уплачено 2 000 туманов . 21 апреля В.А. Косоговский составлял списки негодных мухаджиров, поэтому учение ПКБ прошло без него. Прибывший на учение Наиб ос-Солтане попросил передать полковнику, что на него частью мухаджиров подан донос шаху, и что он ждёт его к себе во дворец Камрание 25 апреля. Вечером того же дня к В.А. Косоговскому пришёл Паша-ага, который принёс копию с доноса мухаджиров и сообщил, что «донос этот был подан Шаху через его главную и доверенную жену Анис-эд-Доулэ, которую русские называют Анисья Даниловна» . Судя по записям, все эти события были восприняты полковником спокойно.
А вот 24 апреля произошло событие, которе В.А. Косоговского взволновало. «Пришёл Хаджи Джалиль-хан и передал крайне неутешительные вести о том, будто вместо того чтобы в нынешнем году устроить получки из банка, предполагается устроить дело ещё хуже: 20 т<ысяч> из Кермана, 67 т<ысяч> из Шираза, 8 т<ысяч> в виде мусадэ (аванса – О.Г.) теперь, а остальные даже ещё и не решено, когда и откуда! И это вместо получек прямо из банка! Шираз — худший и наименее надёжный источник, ибо там губернатором — брат Шаха, нищий и известный лгун и мошенник. Я поехал жаловаться Посланнику, но на него что-то надежда плоха — вообще я как-то не питаю никакой уверенности в его твёрдости» . Вернувшись домой полковник послал Джамиль-хана к Али Асгар-хану сообщить ему об этом, поскольку все денежные вопросы ПКБ с 1886 г. решались через него. В тот же день переводчик бригады Мартирос-хан сообщил о том, что он узнал от одного из мухаджиров-заговорщиков. Оказалось, что мухаджиры писали 2 доноса, но первый устроил не всех, поэтому его уничтожили. «Затем, окончательно растерявшись, решили засесть в бест . Кто-то довёл это до сведения Анис-эд-Доулэ. Эта разумная женщина отсоветовала мухаджирам эту пошлость и посоветовала дать ей в руки прошение для передачи Шаху. Это второе прошение подали Анис-эд-Доулэ, которая своими разумными доводами несколько успокоила мухаджиров и передала прошение Шаху. Шах вспылил, потребовал к себе Садр-Азама и набросился на него. Но Садр-Азам как скала выдержал этот шторм. Тогда Шах послал за Наиб-эс-Сальтанэ. С этим дело было совсем иначе, ибо чуяла кошка, чьё мясо съела: Шах, что называется, с говном смешал Наиба-эс-Сальтанэ, а Садр-Азам всё время стоял и саркастически посматривал на Наиба-эс-Сальтанэ с видом Мефистофеля. Шах главным образом напустился на Наиба-эс-Сальтанэ за бездействие власти» . Таким образом, от доноса в первую очередь пострадал военный министр, котрый хоть и был сыном шаха, но своего отца очень боялся. Наиб ос-Слатане был зол и на мухаджиров, и, хотя этого не показывал, на полковника. По словам видевшего его Хаджи-Джамиль-хана, военный министр сказал ему: «Что за подлецы эти мухаджиры! Не могли обратиться ко мне — полезли прямо к Е<го> В<еличеству> Шаху! Бунтовщики, негодяи!» .
25 апреля полковник провёл пешее учение бригады, после которого обратился с речью к мухаджирам, «косвенным образом назвав их ослами и доносчиками» . Судя по её передаче и вообще по поведению В.А. Косоговского, он был полностью уверен в своих силах и успехе, дейтвовал уверенно и напористо. «Не проще ли было бы им, когда до них дошли базарные слухи о моём знаменитом рапорте от 31 марта 1895 г. № 7-ой, вместо того чтобы, не разузнав дела, только на основании каких-то бабьих сплетен лезть прямо к кому же? — к самому Шаху!!!!!! – передавал он свою речь в дневнике. – А если бы Шах спросил: “А вам, ослам, известно, что написано в рапорте п<олковни>ка?” —“Нет” —“А вы говорили с полковником?” —“Нет” —“А докладывали Аге Наибу-эс-С<альтанэ>?” —“Нет” —“Ну, так чего же вы, болваны, ко мне лезете?”. “Э-эх”, — заключил я свою речь, — “как 16 лет тому назад вы были персы, а не“казаки”, так и теперь не“казаки” и умрёте всё-таки персами, а не “казаками”!”» .
После учения полковник поехал в сад Эмирие, где должен был проходить смотр полка «Тегеран». Там он встретился с Наибом ос-Салтане и наконец увидел шаха. Между ними сотоялась небольшая беседа, в которой полковник сообщил, что до сих пор не получил аванса в 8 000 туманов и не решён вопрос с мухаджирами. «Шах удивлённо посмотрел на Наиба-эс-Сальтанэ и на Мартирос-хана, который струсил и поспешил добавить: “Но с завтрашнего дня нам начнут эту выдачу”. Шах ничего не ответил, но недоверчиво взглянул на М<артирос>-хана и многозначительно крякнул. “А дело с мухаджирами покончили?” — “Со своей стороны я всё изложил в рапорте — теперь окончание вопроса зависит единственно от Его Высочества”, — ответил я, указывая на покрасневшего при этом, как рак, Наиба-эс-Сальтанэ» . После смотра Наиб ос-Солтане по-прежнему был любезен с В.А. Косоговским. Тот считал, что связано это с поведением мухаджиров, хотя любезности этой не доверял. «На моё счастье мухаджиры обозлили Наиба-эс-Сальтанэ: подав донос на меня прямо Шаху, они этим подвели Наиба-эс-С<альтанэ>, которого Шах изругал чуть что не по <…> матери, обвинив в бездействии власти. У Наиба-эс-Сальтанэ верблюжья мстительность, и он никогда не забудет им, что из-за них ему так напрело. Он зол и на меня, но, во-первых, меня всё-таки он побаивается, во-вторых, видит, что я безусловно прав» .
От военного министра В.А. Косоговский поехал к Е.К. Бюцову. Если полковник решал вопрос с мухаджирами, то последний – вопрос об источниках финансирования ПКБ. «Он был у Садр-Азама, – записал В.А. Косоговский, – и, наконец, поставил ему следующий ультиматум. Зная, что в данную минуту у Персидского правительства недоразумения с Английским банком, я нахожу единственно возможным исходом, это чтобы Вы платили полковнику из Монетного двора, как единственного верного источника в Персии. От предлагаемых же Вами магалов (источников) — 20 т<ысяч> из Кермана (генер<ал->губерн<атор> Фарман-Фарма), 67 тысяч из Шираза (губернатор — брат Шаха), 8 т<ысяч> в виде мусадэ (авансом) и остальные деньги ещё откуда-то — я допустить положительно не могу, и если мои требования, как русского Посланника, не будут уважены, я принужден буду написать в Петербург об отозвании отсюда русских инструкторов. Садр-Азам безусловно согласился с тем, что мои требования и разумны, и справедливы, и дал слово точь-в-точь доложить обо всём Шаху и настоять на выполнении моих требований» .
Параллельно с официальными действиями полковника часть мухаджиров продолжала подковёрную интригу против своего командира. Вечером 27 апреля у В.А. Косоговского был сартип Касым-Ага Хорасанский «со своим собственным переводчиком Разграничительной Комиссии в Закаспийской области и Хорасане Мирзо-Таги-хан Бехманбековым». Он сообщил, что «передал мне, что вчера Н<аиб>-эс-С<альтанэ> призывал к себе главарей мухаджиров — Неджеф-Кули-хана Цициани, Неджеф-Кули-хана Эривани, Хаджи Джамиль-хана и Мухб-Али-Агу. Туда же непрошенный и незваный явился также и сын Неджеф-Кули-хана серхенг Аббас-Кули-хан. Вышли они от Наиба-эс-Сальтанэ крайне взволнованные. Серх<енг> Аббас-Кули-хан начал весьма энергично склонять на свою сторону Касым-Агу, рассказав ему с самым честным видом и большою правдоподобностью, будто свой рапорт я послал через сартипа Мусса-хана к Садр-Азаму, и будто Мусса-хан прежде чем подать Садр-Азаму, продержал этот рапорт у себя двое суток, в течение коих мухаджиры имели время не только прочесть, но и списать его. И ведь на эту удочку поддались очень многие, – сетовал полковник. – А между тем рапорт я сам лично отдал в руки нашему Посланнику, который тоже сам лично передал его Садр-Азаму, который в тот же день препроводил его Шаху» . Таким образом, с 26 апреля Наиб ос-Солтане начал свою игру, пытаясь дискредетировать полковника и настроить мухаджиров против него. Как видно, ожидания В.А. Косоговского и оправдались и не оправдались одновременно: военный министр нашёл общий язык с мухаджирами и развернул интригу против Заведующего. Однако В.А. Косоговский был доволен. «Из посещения Касым-Аги и Паши-Аги я могу видеть, что между мухаджирами явесьма удачно поселил рознь» .
27 апреля состоялась случайная встреча полковника с шахом. «“Мы согласны выделить мухаджиров”,– заявил Насреддин-шах, —“но только”, — при этом он замялся, —“с их содержанием”. —“Только коренным мухаджирским, или и со всем тем, что им было доплачено из бригады?”, — спросил я. —“Ну, уже это Вам всё подробно расскажет Наиб-эс-Сальтанэ. Я ему всё сказал”» . «Из этой остановки и из этого разговора, – резюмировал В.А. Косоговский, – я мог заключить, что Шах не возбуждён против меня и внутренне, вероятно, вполне мне сочувствует» . Из последних слов видно, что Заведующий не был озабочен неопределённостью с финансовой стороны мухаджирского вопроса в словах Насреддин-шаха. «Шах, вместе сознавая всю пользу изгнания мухаджиров, в то же время страшно боялся бунта людей, считающихся наиболее энергичными во всей Персии и потому через Н<аиба>-эс-С<альтанэ> предлагал мне сохранить над мухаджирами неограниченную власть и по изгнании их — в дисциплинарном отношении. Но я резко отказался, заявив, что я не полиция и не палач; а если даже и тогда, когда мухаджиры состояли в бригаде, правительство вечно вмешивалось и стесняло свободу п<олковни>ка, — то какое же безобразие должно будет произойти, когда мухаджиры — этот буйный и непокорный элемент — будет изъят из бригады? И ни на какие убеждения и фузульства я не поддался» .
Учитывая напряжение в среде мухаджиров, 28 апреля «впредь до окончательного разрешения всех вопросов», В.А. Косоговский распустил почти всю бригаду по домам и прекратил все строевые занятия. «Да теперь и не безопасно являться, — записал он, – как раз взбунтуются или какой-нибудь фанатик отпустит такую штуку, что придётся убить его на месте — ну и пошло, писать потеха!» . Относительно же мухаджиров-заговорщиков Заведующий занял жёсткую позицию. «Сегодня встретил мир-пянджа Неджеф-Кули-хана Цициани, самого заядлого и самого старого из мухаджиров, —записал он 29 апреля, – ... Встретив меня, Неджеф-Кули-хан заметался в разные стороны и, наконец, видя, что некуда деваться, с решимостью отчаяния прошёл мимо меня, не отдав установленной чести и смотря прямо мне в лицо своими совершенно круглыми глазками с такою яростью, с какою может смотреть только ядовитая гадина. Но я в ответ посмотрел ему прямо в глаза так весело и вместе с тем так насмешливо, что всё лицо Неджеф-Кули-хана исказилось в бессильной злобе. Третьего дня мир-пяндж Али-хан, самый старший в бригаде, передал через бригадного адъютанта серхенга Искандар-хана, что он желает переговорить со мною. На это я послал ему сказать, что поздно: надо было говорить до доноса; а теперь с доносчиками и ослами я не желаю разговаривать» .
Очевидно, что напряжение в отношениях нарастало, хотя относительно позиции Наиба ос-Салтане, как показали майские события, В.А. Косоговский заблуждался. 29 апреля он писал: «Мухаджиры жужжат, но меня в данном вопросе спасает то, что их ненавидит Наиб-эс-Сальтанэ, и мухаджиры все свои злоключения, главным образом, приписывают ему. Я держу себя настолько гордо и в стороне, что ни с кем никаких разговоров по этому поводу не веду, но, конечно, очень рад, что нежданно-негаданно нашёлся такой крупный громоотвод. Сегодня Наиб-эс-Сальтанэ выразил полное желание отнять у мухаджиров решительно всё то, что им было надбавлено из бригадного бюджета» .
В тот же день В.А. Косоговский посетил военного министра. Тот был вежлив и дал ему первоначальные списки мухаджиров. Мартирос-хан переписал их, «чтобы в точности знать, что кем куплено, что первоначально принесено в бригаду, а что надбавлено из бригадного бюджета. Но эти списки времён ещё Аббас-мирзы, и я не знаю, как Мартирос-хан доберётся до истины» . В дальнейшем именно Мартирос-хан и занимался составлением списков и их сверкой . Окончил он это дело, не смотря на сомнения полковника, довольно быстро, после чего передал списки Наибу ос-Салтане.
30 апреля В.А. Косоговский вновь встречался с военным министром, после чего побывал у Е.К. Бюцова. Тот разочаровал его, объявив, что «получки денег из Монетного двора для нас пропали, так как их захватил себе Наиб-эс-Сальтанэ, от которого в настоящее время уже невозможно вырвать эти получки» .
1 мая В.А. Косоговский узнал, что «Вчера человек 40 мухаджиров-офицеров в сопровождении такого же количества мухаджиров-вестовых поехали к Наибу-эс-Сальтанэ в его загородную дачу (в трёх фарсагах от Тегерана). Наиб-эс-Сальтанэ струсил и побледнел, как полотно, когда увидел эту толпу, которая имела вид крестоносцев Петра Амьенского или Вальтера Голяка: кто в кителе, кто в черкеске, кто уже переоделся в военное сардари, а кто так и прямо в персидском архалуке. “Всё поле было покрыто одними мухаджирами”, — в сильном волнении рассказывал Ихтимат-Низаму Наиб-эс-Сальтанэ. Неджеф-Кули-хан Цициани припал к ногам Наиба-эс-Сальтанэ и лизал их. У Наиба-эс-Сальтанэ первый страх прошёл — он даже умилился до того, что глаза его увлажнились и этот коварный персюк, в душе уже давно возненавидевший мухаджиров и, вероятно, решивший погубить их, начал уверять мухаджиров, будто “полковник и не смеет, и не может ничего им сделать, и потому, дескать, всё останется по-старому”. Но далеко не всех мухаджиров провёл этот хитрец: мухаджиры сами выросли и развились на той же почве и при той же обстановке, что и Н<аиб>-эс-С<альтанэ>. На обратном пути они с горя пили всю дорогу. Пьяный вдребезги серхенг Аббас-Кули-хан (сын Неджеф-Кули-хана Эривани) ввалился к Мартирос-хану и выложил ему всё вышесказанное. При этом выяснилось также, что Наиб-эс-Сальтанэ предложил на всех уходящих мухаджиров всего 5 000 туманов ежегодной пенсии. Но мухаджиры на это предложение не поддались и требуют, чтобы им оставили в пенсию решительно всё то, что они до сих пор получали как жалованье, что в общем должно составить тысяч до 25-ти. Что-то из всего этого выйдет, и на чьей стороне окажется победа?! Но что касается до меня — буду бороться до последнего издыхания!» .
Часть мухаджиров обвинила во всём происходящем с ними Мартирос-хана. Судя по записям, данная акция обеспокоила В.А. Косоговского, но не испугала. До сих пор всё шло по плану полковника и под его контролем. «Давно уже бригаду мучил и истощал злокачественный нарыв. Теперь это нарыв назрел и по вскрытии из него потекли пенсионеры, негодные офицеры и мухаджиры», – записал он в своём дневнике . Причиной такого отношения был также разброд в рядах мухаджиров и непонимание ими реального положения дел. «Теперь вообще не оберёшься толков, предположений и особенно самых нелепых подозрений среди мухаджиров. Прежде всего, они заподозрили самого Наиба-эс-Сальтанэ и вместе с тем в Наиб-эс-Сальтанэ зародили подозрение на Мартирос-хана. Таким образом, по счастью, эти два лица, в действительности менее всего мне сочувствующие, в данном случае являются для меня громоотводами. Затем мухаджиры подозревают ещё и “некоторых новых кавказских выходцев”, ясно намекая на Шихлинского Мирза-Керим-хана и Ага-бека, решительно ни в чём неповинных. Мухаджиры даже сартипа Насрулла-хана (командира 3-го полка), за то только, что тот давал им благоразумные и благородные советы, прежде чем писать на меня донос и кляузы, пойти ко мне и лично переговорить со мною обо всём, сочли его изменником и исключили из своей компании. А его-то я даже и не видел и, признаться, до сих пор, напротив, считал за самого заядлого мухаджира, во-первых, как командира Мухаджирского полка, и, во-вторых, как родного брата покойного Гаджи-хана, командира мухаджиров» .
В вопросе о выделении мухаджиров, помимо боязни бунта, в глазах персидского правительства большую роль играли финансы. Ихтимат-Низам Аббас-Кули-хан рассказал В.А. Косоговскому, «что Шах никак не решается расстаться с несчастными 15—20 тысячами туманов, которые нужно выдать мухаджирам и пенсионерам, чтобы отпустить их с миром: Шах пробует предложить им через Наиба-эс-Сальтанэ всего на всего 5 000 туманов — возмутительное скряжничество!» .

2.3. События начала мая 1895 г.
К 1 мая относится и первая запись, из которой видно, что В.А. Косоговский вполне конкретно начинает понимать интригу персидского военного министра. «Я полагаю, нет ли тут западни, и не хочет ли Наиб-эс-Салтанэ под личиною дружбы и самого искреннего расположения вызвать меня на ряд необдуманных поступков, вынудить зарваться и затем, имея факты в руках, наверняка спихнуть, настроив Шаха. А этот коварный и вероломный азиатец именно таков. Недаром персы часто повторяют, что “испытанный чёрт лучше неиспытанного священника!”» .
3 мая наконец состоялась встреча полковника с персидским военным министром относительно финансовой стороны отчисления мухаджиров. По подсчётам Мартирос-хана и государственного контролёра, мухаджирам предстояло отдать из бригадного бюджета около 28 000 туманов (20 000 наследственного жалования и 8 000 бригадного). Это сокращало бюджет ПКБ до 70 854 туманов . Разговор этот не внушил В.А. Косоговскому положительных надежд. «“Сколько же тысяч?” — “Примерно около 20-ти”. Наиб-эс-Сальтанэ ужаснулся, но бывший тут же Низам-уль-Мульк подтвердил, что и по его расчёту выходит 20 600 туманов. Но и то это одни только уходящие офицеры. Сюда надо ещё прибавить 4½ тысячи на пенсионеров, да 5 тысяч на мухаджиров нижних чинов. Таким образом, вся сумма на уходящих из бригады доходит до 30 000. Если из этих 30 т<ысяч> скостить 2 т<ысячи>, неправильно захваченных или имеющихся уже в магалах, то всего получится всё-таки 28 000, которые 1) или Шах должен уплатить из своего карм<ана>, или 2) на эту сумму должен уменьшиться бюджет бригады. А так как каждый “казак” стоит в год 80 тум<анов>, то с отнятием от бюджета бригады 28 тыс<яч> бригада должна уменьшиться на 28 000/80 = 350 “казаков” конных. Затем Н<аиб>-эс-С<альтанэ>, ничего не ответив путного, прибавил только: “фада биай” (приходи завтра)». После этого разговора полковник занервничал. «Надо торопиться, – записал он, – через 5 дней Шах уезжает в летнюю резиденцию Султан-Абад (12 вёрст от Тегерана), и тогда все дела Персии впадут в летаргию. Н<аиб>-эс-С<альтанэ> уезжает в Камраниэ, Посланник — Зергендэ – (обе – загородние летние резиденции – О.Г.), а Садр-Азам будет вынужден вечно и таскаться и торчать там, где будет жуировать Шах» . Позже, в рапорте А.С. Зеленому, Заведующий указал ещё одну причину. «Кроме того, мухаджиры всё-таки сильны и, главное, настойчивы, вследствие чего надо было торопиться нанести им решительный удар прежде, чем приближенные Шаха и, особенно, его жёны не успели ещё в достаточной степени повлиять на него и отговорить его от меры настолько решительной, что он долго не решался на неё — подобные крутые меры не в его характере, и, если бы не моя железная решимость — ничего бы не вышло; а тогда бы всё наше обаяние пало, и мне оставалось бы спустить свой флаг, на веки опозорившись и в Персии, и в России» .
Именно поэтому 4 мая В.А. Косоговский посетил Наиба ос-Солтане и имел с ним резкий разговор «Потребовав, чтобы он выслал всех залишних людей из аудиенц-залы, я стал говорить с ним крайне резко, указывая на то, что русские офицеры не наймиты, подобно австрийцам и итальянцам, носящим персидскую форму и герб “Льва и Солнца” на шапках, а русские офицеры, состоящие на русской службе. В это самое время было получено от Шаха два дестихата — снова принять на службу двух исключённых из бригады негодяев-мухаджиров. Я так и подпрыгнул, словно ужаленный» . Эти документы свидетельствовали, что требования полковника могут быть снова проигнорированы. Желание военного министра и шаха сэкономить на мухаджирском жаловании при их выделении из бригады, выплатив им вместо положенных 28 000 туманов 5 или 10 000, В.А. Косоговского возмутило. По его записи, он «сказал Наибу-эс-Сальтанэ: «Знаете, Ваше Высочество, все Ваши колебания относительно того, чтобы дать 5 т<ысяч>, 10 т<ысяч> и т. д., не выдерживают ни малейшей критики: надо дать всё, что офицеры, нижние чины и мухаджиры получают теперь, до единой копейки, т. е. приблизительно 28 000 туманов. Если Вы этого не добьётесь, Вы сами подорвёте Ваше значение в глазах всей Персии, ибо Персидское правительство слабо и, если Вы решитесь обездолить хоть одного из уходящих в настоящее время из бригады, через некоторое время Вы вынуждены будете снова возвратить ему отнятое теперь, т. е. сами признаете несостоятельность Вашего теперешнего распоряжения; и если бы устояли Вы сами, то в недалёком будущем не устоит Его Величество, что ещё хуже. Теперь представьте себе, если Вы дерзнёте обездолить 108 пенсионеров, 126 офицеров и 184 мухаджира нижних чина, т. е. всего 418 человек, то какой вопль поднимется по всей Персии? Бесспорно, наследственные пенсии — абсурд, но раз они существуют, нельзя, не имея на то определённого закона, обездоливать кучку людей в 418 человек, тогда как на всю остальную Персию эта мера не распространяется. Поэтому я прошу Ваше Высочество доложить Его Величеству Шаху, что по этому поводу я желал бы лично переговорить с ним. Да и потом, что Вам-то за дело до того, сколько именно отдадут уходящим из бригады? Это ведь дело Садр-Азама, а не Ваше!» .
Позже В.А. Косоговский в несколько иной форме описал указанное событие «Сначала Н<аиб>-эс-С<альтанэ> хотел выпустить излишних офицеров и негодных мухаджиров всего только с 5 т<ысячами>, мотивируя это тем, что, дескать, они ничего не будут делать и потому им этого достаточно. Но я воспротивился: “Ведь во всех других ведомствах в пенсию остается всё жалованье, получавшееся на службе?”. Н<аиб>-эс-С<альтанэ>: “Да”. Я: “Ну, так нельзя же, чтобы из одной только русской бригады, ради того, что она управляется русскими офицерами выпускать всех по миру и тем заведомо возбуждать против себя не только обездоленных, но и всю Персию, не говоря уже об остающихся в бригаде чинах, которые при таких несправедливостях явно восстанут и, в предвидении подобной же участи в будущем, не пожелают даже и вовсе продолжать службу в бригаде!” Н<аибу>-эс-С<альтанэ> очень не понравилось, что я угадал его козни ... Тогда после долгих колебаний Н<аиб>-эс-С<альтанэ> согласился отдать мухаджирам то коренное жалованье, которое было принесено ими при самом вступлении в бригаду, что составляет около 20 т<ысяч>. Но этому я воспротивился ещё энергичнее: ¾ офицеров — из мухаджиров, ¼ — из волонтёров. Но большинство офицеров-волонтёров вступило в бригаду одновременно с мухаджирами и всё время служили, по-совести говоря, несравненно лучше офицеров-мухаджиров» .
Отстаивание финансовых интересов мухаджиров диктовалось не только желанием полковника раз и навсегда снять этот вопрос, но и соображениеми престижа русских инструкторов. «Обстоятельства сложились так, что единственным выходом было — рискуя отозванием русских инструкторов из Персии, поставить всё на карту, дабы снять с себя всякие нарекания в том, что русские ради большего содержания, подобно другим европейским инструкторам, готовы переносить всякие обиды и оскорбления и заставить как персов, так и иностранцев относиться к нам с тем уважением, которым мы обязаны пользоваться в Персии, – писал полковник после майских событий, как всегда, несколько преувеличивая. – ... Вся Персия высказалась, что только одни русские способны платить всё до копейки и только русский полковник способен вполне беспристрастно относиться к этим несчастным» .
5 мая прошло в составлении сметы нового, урезанного бюджета. При этом произошла ссора с А.Ф. Рафаловичем. Полковник поручил ему составить отчёт о расходах за 1894–1895 г., что тот не сделал . Это была уже не первая стычка В.А. Косоговского с подъесаулом. В.А. Косоговский с момента приезда в Персию характеризовал его в дневниковых записях исключительно негативно, как «пройдоху», «тупого», неисполнительного, готового на всё «за чечевичнуюю похлёбку» . Возможно, что такое отношение было продиктовано и более ранней совместной службой на Кавказе. В декабре 1895 г. истекал срок пребывания А.Ф. Рафаловича в Персии, и полковник категорически настаивал на его отчислении. Однако, исходя из финансовых сложностей, он отверг предложение кавказского начальства (и убедил в своей правоте посланника) о назначении на его место Заведующего учебной командой 1-го Лабинского полка Кубанского казачьего войска сотника Игната Исаевича Ефременко .
В тот же день Наиб ос-Солтане вызвал к себе Мартирос-хана и настаивал, чтобы тот убедил В.А. Косоговского отказаться от выделения мухаджирам той суммы, на которой он настаивал . Причина этого заключалась как в жадности самого шаха, так и военного министра. Один не жалал отдавать, а второй желал нажиться на этих деньгах. В ответ, 6 мая В.А. Косоговский «категорически потребовал, чтобы Н<аиб>-эс-С<альтанэ> добился у Шаха аудиенции. При этом я счёл долгом предварительно подготовить его к некоторым вопросам и высказал ему свои соображения. Прежде всего, я подал ему мысль сформировать конницу из кочевых племён: в Персии считается несколько десятков тысяч конницы, а между тем в действительности в ней решительно ничего нет. Поэтому, если Персидское правительство решится, вместо того чтобы целиком класть в карманы различных губернаторов бюджеты на фиктивные конницы, отдать мне часть этих бюджетов, я сформирую на них отличную конницу в каком угодно количестве ... При этих словах Н<аиб>-эс-С<альтанэ> оживился, глаза его заблестели, и он сказал: “Да, да, это гениальная мысль. Об этом следует основательно подумать!”. Кто не знает этого негодяя может, пожалуй, подумать, что он действительно понял мою мысль и хочет добра Персии! Ничуть не бывало: ему улыбнулась мысль по очереди стращать каждого генерал-губернатора, что у него отнимут его доходную статью. Г<енерал->губернатор струсит и немедленно откупится несколькими тысячами туманов. Тогда он постращает другого и т. д., покуда не соберёт обильную жатву со всей Персии» .
После встречи с Камран-мирзой В.А. Косоговский присутствовал на парадном обеде у Посланника, которого не приминул покритиковать в своём дневнике: «он видимо интересуется исходом предпринятого мною переворота, но вместе с тем, не будучи вполне убеждён в благополучном его исходе, норовить улизнуть и умыть руки — дипломат!» .
Напряжение конца апреля – начала мая хорошо отражено в письме В.А. Косоговского некоему Ивану Фёдоровичу. «В настоящее время, – писал он, – идёт полное переформирование Казачьей бригады, и мне, как странствующему дервишу, только и приходится без конца путешествовать из Миссии во дворец, а из дворца — в Миссию; придя же домой нередко целые ночи просиживать за счетами и расчётами, разбирая мухаджирские и пенсионерские списки, начиная со времён Аббас-мирзы» . К тому же, как позже выяснил В.А. Косоговский, военный министр «тайно призывая к себе вожаков-мухаджиров, уже успел им внушить мысль, что русские ненавидят мухаджиров, как людей, наиболее приверженных вере Пророка, и стараются всеми силами стеснить и обездолить их» . Полковник прекрасно осознавал, что ПКБ находится не только в состоянии полного переформирования, но и в кризисе: «в данный момент мы как раз переживаем кризис, сопряжённый вдобавок с урегулированием финансовых вопросов» . И кризис этот был спровоцирован им самим как для того, чтобы переформировать ПКБ в нормальную воинскую часть и в то же время удовлетворить собственное самолюбие и честолюбие. Дело с преобразованием ПКБ было нужно ему чтобы прославиться. «Если не выгорит всё затеянное мною, уеду в Россию и только, – записал он 29 апреля, – хотя, конечно, будет очень неприятно. Но зато если выгорит, я убеждён, что моя будущая карьера будет обеспечена, и что я буду на счету самых способных и энергичных офицеров Генерального Штаба, особенно пригодных к самостоятельным ролям, требующим неусыпной работы и вместе с твёрдостью способности ставить всё на карту» . Самолюбие полковника и личные мотивы при преобразовании ПКБ ярко отразились в другой его записи: «Насколько самолюбию хлыща и прощелыги Бельгарда льстило название командира бригады и начальника 27-ми опереточных генералов, настолько же мне лично онокажется слишком позорным и унизительным» .
7 мая полковника вызвал к себе Насреддин-шах. В присутствие военного министра шах произвёл своебразный опрос В.А. Косоговского. Узнав, что по требованию полковника из бригады должны уйти 418 человек, персидский правитель был страшно изумлён и даже спросил: «А нижние чины тоже уходят?», на что Заведующий ответил утвердительно. Шахская реакция была традиционной для случаев, когда Заведующие пытались уволить негодных мухаджиров из ПКБ: «“Но ведь из них бòльшая часть очень хорошие“казаки”?” — “Ваше Величество”, — начал я спокойно, но твёрдо — “если хоть один мухаджир останется в бригаде на мухаджирских правах, мы, русские, не можем больше продолжать командовать персидскими казаками”». В очередной раз В.А. Косоговский пригрозил отставкой русских инструкторов, чего шах явно не хотел, боясь оскорбить российского императора. Кроме того, ПКБ была действительно гордостью персидских войск, и шах с удовольствием показывал е иностранным наблюдателям на всех парадах и смотрах. Но затем полковник предложил сделку. ««На что я могу ещё согласиться», — продолжал я, — так это, когда в декабре месяце истекает трёхлетний срок командировки Рафаловича, не вызывать на его место нового офицера впредь до полного поправления финансов. Это будет мне нелегко, но, если Ваше В<еличест>во согласитесь убрать от нас всех пенсионеров и мухаджиров, я готов работать за двоих офицеров» . Такое предложение давало экономию 2 800 туманов в год, что, по словам В.А. Косоговского, шаху понравилось, и он согласился почти на все требования В.А. Косоговского, кроме замены астрабадской сотни мухаджирами, исключёнными из ПКБ. Полковник хотел этой мерой ослабить мухаджиров в Тегеране на случай протестов, но шах также боялся выступлений мухаджиров и отказал в этом. Зато, пользуясь присутствием шаха, В.А. Косоговский добился от Камран-мирзы разрешения содержать «впредь до устройства всех дел» «налицо меньше,чем по штату, дабы поскорее заплатить долги» . «На этой аудиенции Наиб-эс-Сальтанэ — как гриф чувствует падаль, – записал В.А. Косоговский, – так он доход и с мухаджиров, и с кочевников, и с генерал-губернаторов — удивительно энергично поддерживал меня, хотя видимо трусил Шаха» .
После указанного решения встал вопрос о том, кому под начальство отдать исключаемых из ПКБ мухаджиров. Шах хотел назначить начальником мухаджиров Азис-султана, что устраивало и российскую сторону. Но против был Наиб ос-Солтане. Он «пришёл в ужас — тогда ему уже не удастся поживиться от них ни единым шаем. Ему хочется отдать мухаджиров или своему маленькому сыну, или Меджд-эд-Доулэ, бывшему женатым сначала на дочери Шаха, а затем, когда она умерла, — на дочери Наиба-эс-Сальтанэ» .
Шах поднял вопрос о том, что будет стоить увеличение количества «казаков». «Шах поинтересовался узнать, – записал Заведующий, – что будет стоить увеличение бригады до 1 000 и даже до 1 500 человек. Я ответил, что для этого потребуется добавить ещё 16 обер-офицеров, что составит, считая кругом по 250 туманов на каждого, около 4 000. Стоимость“казаков”: каждый “казак” стоит 80 тум<анов>, след<овательно>, если прибавить ещё 100 “казаков”, то надо 100×80 = 8 000. Если прибавить 200, то надо 200×80 = 16 000 и т. д. И наконец, если надо прибавить 1 000 “казаков”, то надо 80×1 000 = 80 000 т<уманов>. В качестве источника такого увеличения бюджета ПКБ В.А. Косоговский указал на бюджет иррегулярных конниц .
Кроме того (на что В.А. Косоговский обратил особое внимание в своих записях) полковнику удалось изложить шаху свою позицию относительно В.К. Бельгарда и предложенных ему увеличения ПКБ и бюджета, которые В.А. Косоговский по какой-то причине приписывал самому ротмистру, хотя предложние исходило от шаха. «Уловил случай выяснить самому Шаху, что значат 16 854 тум<ана>, прибавленные к бюджету бригады и каким образом эти деньги вместо пользы ведут ежегодно к увеличению дефицита бюджета на 7 146 тум<анов>. Шах, видимо, понял мои ясные, неотразимые доводы и вполне признал их справедливость» .
Разговор с шахом был вопринят В.А. Косоговским как решающий успех. На вечернем застолье русских и других инструкторов он поднял тост со словами: «Ну, братцы, сегодня не грех выпить за успех нашего дела — мухаджиров, слава Богу, больше у нас не будет» . 8 мая полковник посетил посланника (7 мая он не застал его у себя) и в том же духе сообщил о шахской аудиенции.
9 мая В.А. Косоговский отметил как «знаменитый и приснопамятный день в истории Казачьей Его Величества Шаха бригады — “Полководец без войска” или “Нет больше мухаджиров!”. 3-й полк мухаджиров в полном его составе снова отделён от Казачьей бригады и отдан в командование Меджд-эд-Доулэ (Величие Государства)» . Третий полк в данном случае – это не только мухаджиры-песионеры, мухаджирские наследники и прочий «балласт». Из ПКБ ушли почти все мухаджиры и часть добровольцев, «казаков», посчитавших себя мухаджирами – «толпа выгнанных в разное время мухаджиров или считающих себя мухаджирами, курильщиков опиума, арестантов, бывших дезертиров и проч.» .
События, вязанные с этим, полковник описал довольно подробно, как всегда выпячивая свою роль. «Я приказал собраться к себе на квартиру всем русским офицерам и урядникам и в сопровождении их, а также Мартирос-хана и Искандер-хана, отправился в Арк (цитадель), во дворец Наиба-эс-Сальтанэ. Там, во всех внутренних двориках уже толпились отдельные группы мухаджиров. В саду у Наиба-эс-Сальтанэ была главная группа. Когда я подошёл к ней, все мгновенно встали, за исключением одного лишь мир-пянджа Неджеф-Кули-хана Цициани, самого старого (слишком 100 лет) и вместе с тем самого злого и заядлого мухаджира. Но я так быстро и сурово взглянул на него, что старый негодяй не выдержал и вскочил на ноги. Мгновенно около меня образовалась густая толпа. Я сказал им краткую речь: “Господа, за 16 лет в нашей бригаде выработалось такое неестественное устройство, что, наконец, и сàмое дальнейшее существование бригады стало немыслимым. Я работал целый год день и ночь, чтобы исправить хотя бы отчасти глубоко укоренившиеся недостатки. Но все мои усилия остались тщетны и потому я пришёл к заключению, что единственное средство спасти дальнейшее существование бригады — это изъять из неё всех до единого пенсионеров, залишних офицеров и мухаджиров. Что мне и удалось исполнить!”. Эта часть речь произвела глубокое впеч<ат>ление. Тогда я продолжал: “Персидское правительство вам всем хотело дать только 5 т<ысяч> туманов, но я уговорил Правительство дать вам 28 т<ысяч> туманов, чтобы ни один из уходящих из бригады не потерял ни единой копейки. Мне стоило немалых усилий убедить Е<го> В<еличество> Шаха и Е<го> В<ысочество> Наиба-эс-Сальтанэ дать вам вместо 5 т<ысяч> эти 28 т<ысяч>, но слава Аллаху, я достиг этого, и теперь ни единый из вас не смеет жаловаться! А вы чем отблагодарили мне за все мои хлопоты, за то, что я из-за ваших, безусловно, чуждых нам, интересов распинался и решился скорее поссориться и с Е<го> В<еличеством> Шахом, и с Н<аибом>-эс-С<альтанэ> и навсегда уехать из Персии, нежели допустить, чтобы хоть один шай из вашего содержания — не только мухаджирского, но даже того, которое вам доплачивала сама бригада, был отнят от вас?! Да тем, что вы на основании одних лишь базарных слухов писали на меня грязные доносы и лезли с ними прямо к Его Величеству? Разве честные люди так поступают?!”. Гробовая тишина воцарилась среди мухаджиров, столь буйных ещё 10 мин<ут> тому назад. “Так как бригаде потребно всего 42 офицера, остальные же должны будут уйти из бригады, то я сейчас назову имена тех, которым намерен предложить остаться в бригаде”. Затем я назвал имена всех 42-х офицеров. Ни один из поименованных не отказался. Один только наиб 1-го ранга Мамед-Али-хан (батарейный) не решился остаться, боясь, что его лишит наследства его дядя-богач Хаджи-Джамиль-хан мир-пяндж. Я внутренне торжествовал. Значит, все и каждый настолько ценят честь состоять под русским начальством, что стоило мне слово сказать, и все как один человек бросились на мой клич! Значит, в случае смерти Шаха или какого-нибудь народного волнения я буду уже не без поддержки. Затем я кончил, и мы ещё сдобрый час болтали. Наиб-эс-Сальтанэ, назначив в 10 ч., видимо, медлил, выжидая результата: если бы была какая-нибудь вспышка, он не приехал бы, предоставив мне пострадать за всех. Но когда в полдень ударила пушка и стало ясно, что русский полковник сумел до последнего момента удержать в своих руках бразды правления, тогда только Наиб-эс-Сальтанэ дерзнул явиться к себе во дворец, в этот день наполненный сарбазами (так называли в персии рядовых регулярных войск – О.Г.)» .
Мухаджиры перешли к дворцу Наиба ос-Салтане, который, по словам Заведующего, боясь их возмущений, несколько раз просил полковника перевести их к заднию Генерального штаба. «С презрением выслушал я четыре повторения одного и того же приказания Наиба-эс-Сальтанэ и отдал приказание перейти в Отах-Низам. Моя воля была исполнена мгновенно и беспрекословно», – с самоупоением писал В.А. Косоговский . «Мухаджиры выстроились по полкам во дворе Отах-Низама. Явился Наиб-эс-Сальтанэ, а за ним — Меджд-эд-Доулэ, новый начальник мухаджиров. Избранные мною встали против изгоняемых. Я последний раз скомандовал: “Хабардар (Смирно)! Хазрат саиб-мансабан (Господа офицеры)!”». Военный министр прошёл по фронту мухаджиров, а затем пропустил их мимо себя. «Редкий из них не останавливался, предъявляя — кто патент на обер-офицера, кто — на штаб-офицера, кто — на генерала. За служившими в бригаде мухаджирами проследовала толпа выгнанных в разное время мухаджиров или считающих себя мухаджирами, курильщиков опиума, арестантов, бывших дезертиров и проч. — точь-в-точь армия Вальтера Голяка, Петра Пустынника или выход иудеев после пленения Вавилонского!» .
После смотра Камран-мирза, полковник и часть мухаджиров отправились во дворец, где «Н<аиб>-эс-С<альтанэ> говорил им, что все они будут получать то же самое, что получали до сих пор в бригаде, а во время состояния на службе — и фуражные. Так же и нижние чины. Я прервал его речь, добавив, что на службе у нас нижние чины получали не только фуражные, но ещё и джире (суточные) и полное обмундирование. Моя вставка сильно не понравилась Наибу-эс-Сальтанэ и особенно Меджд-эд-Доулэ, но делать было нечего, и Наиб-эс-Сальтанэ вынужден был повторить мои предательские слова. Мухаджиры же с благодарностью взглянули на меня: они поняли, что они теряют в русском полковнике! Затем я тут же, в присутствии Наиба-эс-С<альтанэ> и Меджд-эд-Доулэ опросил претензии всех мухаджиров — ни единой жалобы, ни единого заявления. Тогда Н<аиб>-эс-С<альтанэ> сказал: “К чему Вы, полковник, опрашиваете претензии? Совершенно достаточно того, что Е<го> В<еличество> Шах и мы все в восторге от Вас!”. Зная его криводушие, я серьёзно ответил: “До Вашего Высочества им далеко, а до Его В<еличест>ва — ещё дальше. Поэтому единственный способ справедливого удовлетворения подчинённых — это гласный опрос претензии, что у нас в бригаде делалось 16 лет подряд и делается также и теперь”. Эти слова снова не понравились Н<аибу>-эс-С<альтанэ> и особенно Меджд-эд-Доулэ, и снова оба сморщились. Мухаджиры же снова с благоговением посмотрели на меня. Затем, откланявшись с Наибом-эс-Сальтанэ, я направился к выходу, у которого встретил толпу старейших мухаджиров с Неджеф-Кули-ханом Цициани во главе. Я остановился: “Господа”, — начал я, — “теперь вы сами всё видели и слышали. Разве в Персии есть у вас друг вернее меня, и разве само Правительство дало бы вам что-нибудь, если бы я не настоял? Скажите, господа, по совести”. Мухаджиры попризадумались, а у некоторых из них навернулись слёзы: они поняли всю неизмеримую разницу между русским управлением и персидским. Ни злобы, ни раздражения среди мухаджиров не видно и тени — одно лишь сожаление, что они попали в руки двух хищных волков, как они сами называют Наиба-эс-Сальтанэ и Меджд-эд-Доулэ» .
Если верить В.А. Косоговскому, то многие мухаджиры поняли, что положение в ПКБ было намного лучше, чем вне её. Но это было и так очевидно. Если в конце 1870-х – начале 1880-х гг. персидское правительство еле включило мухаджиров в бригаду, то в 1895 г. еле исключило. Связано это было с тем, что ПКБ давала определённый статус и постоянное финансирование. Но проблема заключалась в том, что мухаджиры по-прежнему не хотели полноценно подчиняться командиру ПКБ, пытаясь сохранить свои привилегии и ненормальное с точки зрения европейского военного положение, оставаясь «казаками». В.А. Косоговского же такой вариант не устраивал. Он хотел создать часть с единообразной дисциплиной по европейскому образцу. Вопреки более поздним утверждениям В.А. Косоговского, не мухаджиры бунтовали и ушли из ПКБ, а он добился их выделения. И, несмотря на имевшийся конфликт полковника с частью из них, Заведующий вполне правильно оценил их опасения: «мухаджиры нисколько не скрывают своей тревоги и опасения, что не пройдёт и шести месяцев, как Меджд-эд-Доулэ совместно с Наибом-эс-Сальтанэ, уделив для смазки часть самому Шаху, выпустят их окончательно в трубу, пустив по миру и вдов, и сирот, и детей. Этот взгляд высказывает и сама Анис-эд-Доулэ (собеседница государева), любимая жена Шаха и, как говорят, умнейшая в мире женщина» .
После выделения мухаджиров В.А. Косоговский посетил посланника, сообщив ему о происшедшем и, как всегда, отметив его двуличность. Теперь, по мнению обоих, нерешённым остался только финансовый вопрос, находившийся в руках садразама.
Таким образом, своими действиеми полковник сначала разделил мухаджиров, предотвратив возможный бунт, а затем вынудил их самих проситься из-под его подчинения, параллельно сам настаивая на выделении. При этом В.А. Косоговский отстаивал финансовые права мухаджиров перед персидским правительством, с одной стороны, стремясь избежать денежных проблем после отчисления мухаджиров, а, с другой – давая понять отчисленным, что они теряют.
Запись 10 мая отдаёт грустью и демонстрирует проблему, с которой столкнулся Заведующий после ухода мухаджиров и немухаджиров. Из ПКБ ушло 127 офицеров, 182 мухаджира, 36 «казаков», считавших себя мухаджирами и 108 пенсионеров, т.е. 453 человека, что составляло больше половины состава ПКБ . «После ухода всех мухаджиров сразу осталось налицо так мало людей, что некому держать караулы и дежурства. Поэтому я сократил число постов, заложил лишние ворота в казарме и снял пост у денежного ящика, который вечно пуст», – отметил В.А. Косоговский в своём дневнике .
А 11 мая В.А. Косоговский посетил керманского генерал-губернатора и ближайшее лицо наследника персидского престола Абдул-Хоссейн-мирзу Фарман-Фарму. После этой встречи Заведующий сделал очень странную запись в дневнике «На Фарман-Фарма, кажется, тоже произвели неблагоприятное впечатление отделение мухаджиров и уменьшение бюджета бригады на 30 тысяч. Что-то всё это очень странно — уж не кроется ли тут какой-нибудь интриги Наиба-эс-Сальтанэ? Этот негодяй на всё способен! Надо будет как-нибудь постараться это разнюхать!» . Странным оно является потому, что отделение мухаджиров с 28 000 бюджета инициировал сам полковник . Объяснить её можно только тем, что вместо 418 «казаков», планировавшихся В.А. Косоговским к отчислению, ушло 453 человека: 127 офицеров, 182 мухаджира, 108 пенсионеров и ещё 36 добровольцев, которые должны были оставаться в ПКБ по плану Заведующего. К тому же этим лишним нужно было выплатить жалование по 9 мая 1895 г. (начало нового финансового года в Персии), – 5 416 туманов 4 крана, – а денег для этого не было . 13 мая это проявилось в своеобразно й форме. «Сегодня утром Мартирос-хан передал мне, что какой-то мирза (писарь) Маджд-эд-Доулэ остановил его на улице и сказал, что Маджд-эд-Доулэ поручил ему передать мне, чтобы я заплатил за два месяца жалованье офицеру, бежавшему из бригады и теперь, по изгнании мухаджиров, снова явившемуся к Маджд-эд-Доулэ. Ответом я, конечно, не удостоил, но, взорванный такою наглостию, поехал к Посланнику» .
Тем не менее, часть мухаджиров довольно быстро осознала шаткость своего положения вне ПКБ. «Едва мухаджиры вышли из под нашей русской власти и попали в персидские руки Маджд-эд-Доулэ, – отмечал В.А. Косоговский, – они немедленно же распались на те самые роды, к которым принадлежали до перехода их в Россию. Ни один род не желал подчиниться родоначальнику другого рода — их в состоянии была связать только одна общая беспристрастная власть русского полковника и притом именно русского, ибо мы смотрим на них, как на существа себе подобные и несравненно более вникаем и снисходим к их слабостям, чем к своим собственным, тогда как англичане презирают их и считают существами низшими. Насколько мухаджиры все ещё проникнуты родовыми понятиями достаточно показывает то, что один только слух о том, будто к<оманди>ром 3-го полка назначается Мамед-Багир-хан, хотя тоже мухаджир и, бесспорно, один из способнейших и лучших кавалеристов Персии, уже произвело брожение и едва не окончилось бунтом. И немало стоило мне красноречия и энергии успокоить их назначением благороднейшего их представителя Сафар-Али-Аги, мир-пянджа и родственника Шаха» .
12 мая полковник записал, что уже человек 30 обращались к нему с просьбой вернуться в ПКБ, но он им отказал. Такая принципиальность отчасти объяснялась желанием проучить не желавших подчиняться дисциплине в ПКБ мухаджиров. Классическим подтверждением этому является случай 12 мая. «Пришёл ко мне сын бывшего к<оманди>ра 1-го полка Кафар-хана, мальчик лет 9-ти, и категорически заявил, что он не хочет быть с другими мухаджирами, а желает оставаться под моим начальством. “А кто же тебя прислал?”, спросил я. —“Мама” —“Ну, так передай маме, что она ошибается: у вас теперь сильный начальник, который знает только вас одних и потому и день и ночь только и будет думать о вас. А мне приходилось думать и о вас, и о волонтёрах, и о других ещё делах, и потому, наверное, вам теперь будет гораздо лучше”. Мальчик не понял моей иронии и ушёл весёлый ... Тем не менее, всякое подобное заявление радует меня, ибо служит полнейшим выражением того обаяния и доверия, которым мы, русские, пользуемся здесь, в Персии. Все сильные персы без всякой церемонии называют Наиба-эс-Сальтанэ и его зятя Маджд-эд-Доулэ хищниками, лютыми волками, которые алчут добычи и только и стерегут как бы им забрать в свои лоны несчастн<ых> мухаджиров и затем самым безжалостным образом обобрать их как липок!» . Из дальнейших записей В.А. Косоговского видно, что в его планы входила и возможность проучить мухаджиров, поставив их на место и приучив к повиновению полковнику. «Если же мухаджиры будут совершенно изъяты из ведения русского полковника, дело 16-ти летних трудов всё равно исчезнет», – говорил он садразаму при личной встрече 13 мая .

2.4. Кризис 12–24 мая 1895 г.
Однако волновался полковник не зря. С этого момента началась «борьба за души» между В.А. Косоговским и Наибом ос-Салтане, которая действительно чуть не поставила крест на русской военной миссии. 12 мая от Мартирос-хана В.А. Косоговский узнал, что «Наиб-эс-Сальтанэ поклялся, что выживет из Персии русских, постепенно, шаг за шагом перетянув к Маджд-эд-Доулэ из бригады сначала музыку, а потом и всё остальное. Мало того, он решил, что и желание шаха увеличить численный состав бригады он обратил в свою пользу. Добившись, что излишних “казаков” прибавят опять-таки к мухаджирам Маджд-эд-Доулэ, но не к бригаде» .
В тот же день Мадж эд-Доуле провёл пешее учение мухаджиров. «Прошли мимо Наиба-эс-Сальтанэ в струнку, так что поразили всех присутствующих» . После этого Камран-мирза «подойдя к группе 5-6 исключённых мною из бригады музыкантских офицеров, он сказал: “Надеюсь, что в недалёком будущем и у Маджд-эд-Доулэ будет музыка в 35 человек” (намекая прямо на то, что наша музыка перейдёт к нему, ибо у нас именно 35 человек). “Вы же”, продолжал Наиб-эс-Сальтанэ, обращаясь к музыкантским офицерам, “послужите для этого ядром”. Теперь я понимаю перемену тона музыкантских офицеров: третьего дня они умоляли меня оставить их в бригаде на каких мне угодно условиях, а сегодня их уже и в дыбы не введёшь! ... Сплетни ходят, будто Меджд-эд-Доулэ уже получил от Шаха фирман и будто уже выдано Меджд-эд-Доулэ 4½ тысячи тум<анов> авансом на джире и фуражные мухаджиров» . Таким образом, Камран-мирза решил использовать выделение мухаджиров в своих интересах, добившись постепенной ликвидации «русской» бригады и создания «своей». Главным поводом к этому было жалование ПКБ. Но важную роль играл и мотив наследования. В случа смерти шаха Камран-мирза, будучи в Тегеране и имея под рукой тегеранский гарнизон, мог легко захватить власть, а ПКБ под русским руководством мешала ему в осуществлении этого плана. «Наиб-эс-Сальтанэ распускает невыгодные для нас слухи, – отмечал с тревогой В.А. Косоговский в своём дневнике, – будто не я сам настаивал на отделении от нас мухаджиров, но совершенно наоборот, будто Шах, будучи крайне недоволен русскими, уменьшил как состав бригады, так равно и ея годовой бюджет» . Эти слухи как достоверную информацию стали повторять в беседах с полковником персидские министры и даже английской военный агент. В.А. Косоговский был очень встевожен этими слухами, т.к. они подрывали его престиж, о чём он в тот же день сообщил Е.К. Бюцову.
На приёме у садразама Заведующий резюмировал «Наиб-эс-Сальтанэ поклялся выжить русских и, с того момента как назначен его зять, уже успел сильно повредить нам и подорвать наш кредит: Наиб-эс-Сальтанэ даёт понять, а под рукою распускает через своих клевретов слух, будто Шах был настолько недоволен русскими, что решился дать это почувствовать им, отобрав у п<олковни>ка ½ бригады и сократив его бюджет на 30 тысяч. Об этом меня прямо спрашивали вчера в Английской миссии англичане и др., но не только европейцы даже умнейшие и наиболее интеллигентные персы, как, например, Моин-эль-Мульк, того же мнения и с сожалением отзываются о поражении, которое я якобы потерпел у Е<го> В<еличества> Шаха» .
А 13 мая «на Майдан-Машк Наиб-эс-Сальтанэ приказал Лемеру подготовить сформирование музыки, ядром для которой должны послужить в исключённых мною музыкантских офицеров ... А Меджд-эд-Доулэ уже был у Садр-Азама и говорил: жаль только, что у меня все преимущественно офицеры — мне бы ещё хоть человек 200 прибавить к моей новой бригаде» . «Теперь Наиб-эс-Сальтанэ мечтает выжить русских, убедив Шаха, что дальнейшее заведование персидскою конницею лучше всего поручить его зятю Меджд-эд-Доулэ, – говорил полковник Атабек-е Азаму, – который лелеет эту мысль ещё со времён п<олковни>ка Домантовича, а, дескать, инструкторами могли бы быть старые у.о. мухаджиры, уже попавшие в руки его зятя. Наиб-эс-Сальтанэ в нынешнем году уже успел вторично напакостить нам во мнении Е<го> В<еличества> Шаха, когда я предложил, было, взять на себя инструкторство Персидской пехоты на самых выгодных для персов условиях. Цель Наиба-эс-Сальтанэ — совершенно оттереть русских» . «Имея врага в лице самого В<оенного> Министра и всего генералитета, – резюмировал В.А. Косоговский, – который, как собачки, на задн<их> лапках служат перед Наибом-эс-Сальтанэ, мне бороться немыслимо. Но как не быть персу выше русского и как не потечет река в гору, так не должен быть Маджд-эд-Доулэ к<оманди>ром бригады и нельзя допустить Наи-ба-эс-Сальтанэ выжить русских из Персии!» .
Но и у В.А. Косоговского нашлись влиятельные покровители-союзники среди персидской знати. В первую очередь, это враждовавший с военными министром Али Асгар-хан. На основе личной мести Наибу ос-Салтане и тайного желания получить начальство над мухаджирами поддержал Заведующего и Адъютант-баши (начальник Главного Штаба), некогда служивший в ПКБ командиром 1-го полка и до сих пор получавший из её бюджета жалование. «Во время всей этой передряги с мухаджирами и с Наибом-эс-С<альтанэ> посредником между Шахом, Садр-Азамом и Посланником служил министр прессы Ихтимат-эс-Сальтанэ, – вспоминал позже Заведующий, – просвещённейший из персов, но прохвост, каких мало. Он служил нам безукоризненно лишь потому, что заклятый, непримиримый враг Наиба-эс-Сальтанэ» . Наконец, на стороне В.А. Косоговского выступил русский посланник, что имело решающее значение.
13 мая посланник переезжал в летнюю резиденцию Зергенде. Его попытка встретиться с садразамом не удалась, т.к. Али Асгар-хана не было во дворце. Поэтому Е.К. Бюцов поручил переговорить с ним полковнику. В.А. Косоговский сразу же отправился к первому министру с Мартирос-ханом. «Едва я раскрыл рот, как Садр-Азам с улыбкою сказал: “Удивляюсь, что вы до сих пор ещё не пришли ко мне. Я вас ждал давно, чтобы предупредить относительно козней, которые Наиб-эс-Сальтанэ устраивает против вас”. На это я ответил, что Посланник именно удерживал меня, чтобы я сначала покончил все с Наибом-эс-Сальтанэ, а затем бы уже обратился к нему. Садр-Азам провёл рукою по своему умному лбу и ответил: “Ну, да ещё не совсем поздно. Говорите”» . Во взволнованной и пространной речи полковник высказал Али Асгар-хану всё, что у него накипело за время его реформы. «Сильно взволнованный, – описывал он в дневнике указанную встречу, – я начал так: “Я не для того учился в русской Академии Генерального Штаба и не для того приехал сюда, чтобы состязаться в интригах и происках с каким-то Маджд-эд-Доулэ — это недостойно русского офицера. И не для того я вырвал силою у Правительства 28 тыс<яч> туманов, принадлежащих пенсионерам, вдовам и сиротам, чтобы Наиб-эс-Сальтанэ со своим зятем проглотили их! Фактической сдачи мухаджиров ещё никому не было, в сущности, официально я ничего ещё не знаю, а новый начальник уже распоряжается самовластно в части, которой, в сущности, я ещё продолжаю считаться командиром. Но, кроме этого неуважения, я вижу ещё другие оскорбления, лично от самого Наиб-эс-Сальтанэ: он по целым часам держит меня, забавляясь в это время с дервишами и всевозможными муллами, которых он предполагает привлечь на свою сторону, но которые, в сущности, презирают его. Зная, что я тороплюсь к Посланнику, он, вместо того чтобы выслушать меня, рассказывает во время моего доклада, как у него на подушке сегодня котерилась кошка и потому он не выспался, что именно у него болит и, в заключение, на самом живом месте вдруг неистово зевает и говорит мне: “Верите ли, так много дела, что не успеваю даже своего больного колена растереть мазью”. Дела государственной важности он почти не выслушивает, но зато лишь только зайдёт речь о какой-нибудь получке, у него уже ушки на макушке, и он весь обращается во внимание”. Затем я прочёл Садр-Азаму свою шпаргалку ... Я не для того добровольно уступил 28 т<ысяч>, – заявил полковник первому министру Персии, – чтобы их поделили между собою Наиб-эс-Сальтанэ и Маджд-эд-Доулэ. Посланник совершенно прав, говоря, что на нас лёг бы позор, если бы мы, провозившись с мухаджирами 16 лет, вышвырнули бы их на растерзание двух хищников, ничем не гарантировав их неприкосновенность. Наиб-эс-Сальтанэ ведь отдаст им только 5 т<ысяч>, а это я сам настоял на 28-ми тысячах! Не им я это отдал, а чтобы нас, русских, впоследствии никто не имел бы права изобличить, что мы лишили кого бы то ни было куска хлеба. Ведь я называюсь “заведующим обучением Персидской Кавалерии”, след<овательно> призван сюда не препираться с кем-либо, а руководить всю конницу, в том числе, следовательно, и мухаджирскую. Если же мухаджиры будут совершенно изъяты из ведения русского полковника, дело 16-ти летних трудов всё равно исчезнет, как дым, и заменится втиранием очков Шаху, всевозможными фузульствами и грабежом» .
Услышавший, что шах передаст мухаджиров Азис-султану, В.А. Косоговский даже изменил свою позицию относительно мухаджиров. Он высказал надежду, что «Азис-Султан мог бы считаться только шефом, а общее руководство, не вмешиваясь в хозяйство, внутреннее устройство и проч., я готов был бы принять на себя ; можно было бы образовать нечто вроде общей сводной кавалерии под моими общим строевым начальством, что теперь, конечно, немыслимо ... Теперь же совместное учение даже на одном и том же плацу, не говоря уже о недостатке места, стало безусловно немыслимым: обидное проведение параллели между нами и мухаджирами допущено быть не может, и соревнование с теми са<мы>ми мухаджирами, которых в течение 16-ти лет мы же русские п<олковни>ки создали и так тщательно обучали, оскорбительно и недостойно русских. Мы призваны сюда не для продажного соревнования» .
В качестве противовеса козням военного министра, В.А. Косоговский предлагал следующее. «Для поправления фузульств Наиба-эс-Сальтанэ, должно быть, за подписью Шаха, оговорено в условии, что бригада будет доведена, по крайней мере, до 1 000 человек, иначе мы дискредитируемся. Наиб же Сальтанэ от этого тщательно уклоняется, тогда как Шах сам заговорил об этом увеличении ... При скрытой вражде дальнейшее существование бригады при подобных условиях немыслимо, и <из> этого тяжкого положения для нас существует лишь два выхода: или — чтобы передали мухаджиров Азис-Султану, или же, чтобы нас совершенно изъяли из владения Наиб-эс-Сальтанэ и подчинили непосредственно Садр-Азаму ... А если сделают и то, и дру гое — это будет наилучший выход» .
Кроме того, полковник предложил изменить форму мундира ПКБ, чтобы отличаться от мухаджиров Камран-мирзы. Также В.А. Косоговский настаивал на том, чтобы «вызывать немедленно волонтёров (52 н<ижних> ч<инов> + 4 офиц<ера> из Астрабада, заменив их мухаджирами», т.к. вследствие двоевластия могли произойти беспорядки в астрабадской сотне почти наполовину состоявшей из мухаджиров . Полковник снова поднял вопрос о подчинении ему иррегулярной кавалерии. «Не надо непременно отдавать целиком крупных кочевников, как, напр<имер,> шахсеван: можно было бы целиком отдать лишь мелкие племена (багдади Векиля-эд-Доулэ). Сроки службы, ради накопления резерва кавалерии, могли бы быть установлены 3-х — 4-х летние» . В качестве мер, предотвращавших кризис, В.А. Косоговский настаивал на решении финансового вопроса. «По 9-ое мая отпустим все по старому бюджету, а с 9-го мая, как то предлагает Н<аиб>-эс-С<альтанэ>, я ни на какие совместные расплаты с Маджд-эд-Доулэ не согласен». На это он он просил заём в 20 000 туманов. И, наконец, полковник настаивал на том, чтобы «теперь же навсегда предоставить “казакам” место для учений вокруг лагеря — сколько ни бьюсь, ничего не делает Н<аиб>-эс-С<альтанэ>» .
В ответ на речь В.А. Косоговского, садразам попросил полковника поехать к посланнику, чтобы он написал письмо шаху и передал его известному ему лицу, «чтобы Шах знал, что это ещё желание русского Посланника. Шах немедленно же потребует к себе меня, и я уже проведу это дело ... Мне говорить самому о подчинении мне бригады неудобно. Н<аиб>-эс-С<альтанэ> воспользуется случаем сказать, что я подкапываюсь под его власть. Равно неудобно начать настаивать самому на назначении Азис-Султана начальником мухаджиров — истолкуют, что я подкапываюсь под зятя Н<аиба>-эс-С<альтанэ>, Маджд-эд-Доулэ» .
Давление на шаха и военного министра в сложных вопросах, касавшихся ПКБ, осуществлялось при помощи угрозы отзыва русских инструкторов из Персии. Это была крайняя, но действенная мера, которая была применена и в этот раз. По словам Али Асгар-хана, «Шах очень дорожит Казачьей бригадой и не допускает мысли об отозвании русских офицеров из Персии» . Утром 14 мая В.А. Косоговский напривился к посланнику в Зергенде, где рассказал обо всём происшедшем накануне. Е.К. Бюцов немедленно сел за написание письма, окончив которое, передал его Заведующему. В.А. Косоговскому удалось убедить посланника передать письмо с ним. Заодно он узнал, что «известное лицо» – Ихтимат-эс-Сальтанэ, министр прессы . Быстро вернувшись в Тегеран, он передал письмо одному из доверенных офицеров ПКБ – Искандер-хану, – который доставил его по назначению. Судя по всему, письмо министру прессы сам В.А. Косоговский по дороге прочёл. Его содержание даёт классический пример дипломатических форм и методов, которыми пользовался Е.К. Бюцов. «Сначала извинения за то, что перед выездом в Зергендэ не мог быть у него по случаю лихорадки, – передавал его содержание полковник в дневнике. – Затем, что до сведения его дошло (?), что мухаджиры отделены от Казачьей бригады. Далее, что его уверяют (?), будто начальникам мухаджиров предполагают (?) назначить Меджд-эд-Доулэ, зятя Наиба-эс-Сальтанэ. Добравшись, наконец, до сути, Посланник вдруг делает ловкий поворот и, совершенно меняя тон, говорит: “Так как подобное назначение должно неизбежно повлечь за собою интриги, которые могут окончиться отозванием из Тегерана русских офицеров-инструкторов. Вопрос этот принимает такой оборот, при котором могут достигнуть того, что при явном недоброжелательстве представлять Е<го> В<еличеству> Шаху дело в таком виде, что Е<го> В<еличество> может быть доведён до того, что и ему будет казаться, что дальнейшее пребывание здесь русских инструкторов нежелательно. Единственным средством избежать подобных нежелательных последствий может служить передача Казачьей бригады в полное и исключительное ведение Его Светлости Садр-Азама, тем более что год тому назад Е<го> В<еличество> сам имел мысль подчинить Воен<ное> Министерство фактическому контролю Садр-Азама. Что же касается до начальника мухаджиров, мне кажется самою счастливою мыслью это было — назначение Азис-Султана, который мог бы всегда пользоваться руководством и дружескими советами опытного в этих делах полковника. Я далёк от мысли вмешиваться в дела Е<го> В<еличества> Шаха, но мои слова могут служить лишь несомненным доказательством того глубокого расположения и того искреннего желания, какое я имею, сохранить в данном случае интересы Е<го> В<еличества> Шаха”. В конце письма постскриптум, означающий на дипломатическом языке, что, дескать, его переводить Шаху не следует: “Я надеюсь, Вы немедленно же сообщите содержание письма Его Светлости Садр-Азаму, но никоим образом ничего не будете говорить об этом Его Военному Высочеству: A Son Altesse Militaire!”» .
Ночью уставший В.А. Косоговский, получивший от посланника письмо о том, что Ихтимад ос-Салтане завтра доведёт его мнение до шаха, записал: «Да, Посланник написал мало, но, надо думать, результат будет большой. Прав граф Монте-Форто (сартип, итальянец, капитан граф Монтефорто был начальником тегеранской полиции – О. Г.), говоря, что каждое слово Посланника — это капля масла, попавшая на бумагу: капнули, и расплывается, расплывается, расплывается» .
Однако положение в последующие дни только ухудшалось. В.А. Косоговский получил 17 мая очень встревожившие его сведения. «Пико (Генри Пико – британский военный агент в Тегеране – О.Г.) предложил проект сформирования мухаджирской конницы. Меджд-эд-Доулэ обещал Н<аибу>-эс-С<альтанэ> выпросить у шаха 40-катысячный бюджет и мало по малу создать новую и задавить нашу теперешнюю бригаду. Смотр мухаджиров назначен им на 19-ое мая — часть лошадей из конюшен Меджда-эд-Доулэ и самого Н<аиба>-эс-С<альтанэ>. Уже с М<артирос->х<аном> Ихт<имат->Низ<ам> не смеет говорить во дворце, и Н<аиб>-эс-С<альтанэ> не замечает его присутств<ия>» . Как выяснилось позже, к английскому военному агенту обратился сам военный министр, а тот предложил организовать из мухаджиров новую часть с английскими инструкторами.
Кроме того, были и другие опасные для ПКБ и русской инструкторской миссиии действия. В.А. Косоговский перечислил их позже, 8 июня 1895 г. при личной встрече с иранским военным министром. «“Вы хотели, чтобы Ваш зять Маджд-эд-Доулэ командовал Казачьей бригадой, которую Вы поклялись в недалёком будущем всю перетянуть к нему, начав с того, что жалкие остатки мухаджиров приказали назвать бригадою, которую разделили на полки и проч<ее> — совершенно согласно существующему у нас в бригаде разделению. Мало того, из выгнанных мною музыкантских офицеров приказали жиду Лемеру сформировать новый хор для возникающей, благодаря Вашим усилиям, новой бригады Вашего зятя”. Наиб-эс-Сальтанэ был буквально уничтожен и не находил слов. “Мало того”, — продолжал я, — “зимою Вы испортили дело, когда я предложил некоторых инструкторов подчинить русскому полковнику, что было бы крайне выгодно для Персии, а, напротив, умышленно возбудили к нам недоверие и склонили Е<го> В<еличество> Шаха на сторону австрийцев. Мало того. Когда Вам удалось, вырвав от нас мухаджиров, всучить их Вашему зятю, Вы приняли проект английского военного агента Пико относительно сформирования отдельной мухаджирской части в 1 000 человек, с тем, чтобы инструкторами в ней были не русские, а англичане”» .
К тому же «за 15 дней командования мухаджирами Маджд-эд-Доулэ успел взять с сына Абуль-Фат-хана шаль в 80 туманов и 120 тум<анов> звонкою монетою, с другого 30, с третьего 40 туманов за признание тех патентов, которые не были мною признаны. “Конечно, этих денег он уже никогда не возвратит”, — добавил со своей стороны церемониймейстер» .
Но 18 мая всё снова резко меняется. Вечером Наиб ос-Салтане послал за полковником и имел с ним продолжительный разговор. Письмо посланника возымело действие. «Шах по <…> матери Наиба-эс-С<альтанэ>, который перетрусился насмерть (Н<аиб>-эс-С<альтанэ> пересцал — Шах готов был его сменить) — поручил завтра и мне, и Ихтимат-Низаму передать его готов<ность> извиниться, даже самому ехать в Зергенде» .
19 мая был, по-видимому, самым напряжённым днём для В.А. Косоговского. Об этом свидетельствует его дневник: «В 7 ч. с Ихт<имат>-Низ<амом> в Зерг<енде> к Посланнику. Оттуда, получив полномочия от Посланника, — в Камраниэ. Н<аиба>-эс-С<альтанэ> не оказалось — назад в город. Проехав лагерь, встретили Н<аиб>-эс-С<алтанэ> — снова в Камраниэ. Переговоры с Н<аиб>-эс-С<альтанэ>. Вечером снова в город» . В июне месяце В.А. Косоговский писал в письме к своей няне Елене, описывая майские дни кризиса: «целые ночи напролёт не ложился вовсе спать и по целым суткам гонялся то за Посланником, то Наибом-эс-Сальтанэ, то за Садр-Азамом, то за самим Шахом — они все поразъехались по дачам; а, во-вторых, я опасался бунта со стороны мухаджиров» .
Судя по дальнейшим записям, именно в этот день было принято решение о составление новых условий деятельности русской военной миссии. Работа над ними полковника и Мартирос-хана началась утром 20 мая и была закончена 21 мая. За это время В.А. Косоговский встретился с посланником и пытался найти садразама. Записи за это время кратки, поэтому позволяют восстановить события лишь схематично. Учение второй ПКБ из мухаджиров, назначенное на 19 мая, всё-таки состоялось, что возмутило полковника .
21 мая В.А. Косоговский с разработанный «Положением» об управлении ПКБ отправился к Али Асгар-хану. Сохранился черновик его записи речи (или письма) с изложением «тех условий, на которых теперь возможно подчинение русских офицеров Военному Министру». Условия эти должны были быть в тот же день к 11 часам представлены В.А. Косоговским Камран-мирзе, «который, в случае своего согласия, должен будет подписать их или же, в противном случае, отказаться от заведования Казачьею бригадою, которая тогда, согласно желания, выраженного Е<го> В<еличеством> Шахом нашему Посланнику, в строевом отношении должна будет подчиняться непосредственно Его Величеству, а в делах финансовых и административных — по-прежнему» садразаму . Али Асгар-хан полностью поддержал полковника, после чего тот отправился на приём к военному министру. Камран-мирза был очень обходителен с В.А. Косоговским, выслушал его «Положение» и сразу переслал его шаху .
С утра 22 мая полковник поехал в Зергенде к посланнику. Тот передал ему, «по-видимому, Шах предпочитает оставить мухаджиров и пенсионеров в руках русских и не отдавать их своим персидским фузулям ... Шах во время этой передряги понял многое и сказал прямо Садр-Азаму, что лучше всего предложить полковнику взять обратно под свою руку мухаджиров, изъяв его из ведения Наиб-эс-Сальтанэ и предоставив диктаторскую власть самому полковнику», – записал В.А. Косоговский 30 мая в своём дневнике . «Е<го> В<еличество> Шах, признав поставленные мною требования справедливыми и вызванными, главным образом, кознями самого Н<аиба>-эс-С<альтанэ>, через Посланника предложил русскому полковнику подчиняться в строев<ом> отношении непосредственно Е<го> В<еличеству> Шаху, а в делах денежных обращаться к Е<го> Свет<лости> Садр-Азаму», – писал позже полковник в памятной записке .
К сожалению, события важных дней – 23–24 мая – описаны В.А. Косоговским очень фрагментарно. Нет у него в дневнике и изложения пунктов «Положения» и нового договора. Запись 24 мая свидетельствует о том, что в этот день у него была аудиенция у персидского военного министра, где присутствовал и садразам. «Итх<имат>-Низ<ам> по дороге шепнул мне, что у Н<аиба>-эс-С<альтанэ> и у С<адр>-Азама печать в кармане, чтобы я не прозевал» . В.А. Косоговский записал, что «только после официально принесённого Наибом-эс-Сальтанэ извинения Его П<ревосходительст>ву г<осподи>ну Посланнику и согласия отныне признавать над русскими оф<ициальными> инструкторами свою власть лишь номинально, я подал ему выработанное мною новое “Положение” об управлении нами Казачьей Его Вел<ичества> Шаха бригады от 24 мая 1895 года, которое подписано уже и Наибом-эс-Сальтанэ, и Садр-Азамом и вручено мне» . Они снова читали «Положение», а затем спорили о том, кому первому подписать, кому первому приложить печать. «Положение для управления Казачьею Е<го> В<еличества> Шаха бригадою от 24 мая 1895 года» было подписано, а 28 мая утверждено шахом .
Таким образом, условия полковника были приняты и утверждены шахом и двумя его главными министрами. Судя по словам шаха, которого позже встретил В.А. Косоговский, тот предъявил Камран-мирзе какой-то ультиматум. «Сам Шах сказал мне, – писал полковник, – “Мы никак не можем себе даже представить, чтобы мухаджиры были не под начальством русского полковника . Если мы и согласились на выделение их из состава бригады, то единственно из особого Нашего расположения к Вам, полагая, что это Ваше собственное желание. Теперь же мы узнаём, что это было совсем не так, и поэтому я спрашиваю Вас, почему же Вы не обратились ко мне прямо, непосредственно?”. И это было сказано в присутствии самого Наиба-эс-Сальтанэ, который побледнел, как полотно» .
Главную роль в изменении позиции военного министра сыграл всё-таки страх пред отцом. В личном разговоре с садразамом после подписания «Положения» В.А. Косоговский узнал много нового о событиях вокруг ПКБ, о чём он 25 мая рассказал при личной встрече Е.К. Бюцову. В частности, первый министр подтвердил, что Наиб ос-Салтане боялся полковника, что именно он заискивал перед англичанами относительно инструктирования его «бригады», как сами англичане упрекали Амин ос-Салтане в приверженности России и др. .

2.5. «Положение 24 мая» и «конвенция»
«Положение 24 мая» являлось важным документом, который был разработан самим полковником. В нём фактически были изложены те взгляды на будущее ПКБ, которыми он руководствовался и которых стремился достичь с начала своей службы на должности Заведующего. Главной целью В. А. Косоговского было «добиться для русских офицеров-инструкторов исключительного права обучения Персидской казачьей бригады, а также увеличения прерогатив её командира» . Н. К. Тер-Оганов ошибочно указывал, что именно кризис 1895 г. стал своего рода «прозрением» для полковника . Из приведенного нами материала очевидно, что «прозрение» это произошло годом раньше и наложилось на личные представления В. А. Косоговского о военной службе и русских интересах в Иране. Думается, мысль о полной передаче ПКБ под русский контроль существовала не только в голове полковника, но и среди высших военных и дипломатических чинов Российской империи . Но, без сомнения, В. А. Косоговский стал своеобразным катализатором, под воздействием которого мысль эта обрела законченный вид и стала одной из внешнеполитических задач не только для Военного министерства, но и для дипломатического ведомства. В. А. Косоговский был искренне озабочен положением российских военных инструкторов (и даже шире — «русского дела») в Персии. Следуя своим воззрениям, он изначально стремился добыть русским исключительное положение. Всё пребывание на должности с весны 1894 г. убеждало его также в необходимости создания прочной юридической основы для существования ПКБ под российским контролем и для деятельности Заведующего. Кризис 1895 г. стал хорошим моментом для реализации этих идей.
Основные положения документа, утвержденного Насреддин-шахом 24 мая 1895 г., были изложены самим В. А. Косоговским, а за ним повторены исследователями. Поэтому мы будем отталкиваться от сведений полковника. Мы приведем фрагменты из его воспоминаний, а затем сделаем к ним необходимые пояснения, соотнося их с таковыми у Н. Тер-Оганова.
«Прежде каждый новый командир бригады заключал свой именной контракт на три года, что, конечно, не обходилось без некоторого подмасливанья или же давления на государственных представителей Персии и находилось в полной зависимости от обстоятельств и обстановки, — начинал характеристику «Положения» и его результатов В. А. Косоговский. — До заключения краткого, но исчерпывающего договора Косоговского, англичане или другие державы могли, при окончании каждого именного трёхлетнего контракта, предлагать своих инструкторов, теперь же персидское правительство обязалось держаться русских инструкторов, каков бы ни был их глава, для персидского правительства, то есть приятен или неприятен. Косоговский поставил своей задачей исключить значение времени и личности и связать персидское правительство по возможности безропотно и раз навсегда договором бессрочным и безымянным» . Таким образом, полковник решил главную задачу: «шах должен был признать за Россией исключительное право на управление бригадой» .
Н. К. Тер-Оганов констатировал, что «принятие “Положения” шахским правительством отняло у англичан (и не только у них) надежду на перехват или развал бригады. Благодаря этому документу исключалась даже теоретическая возможность захвата бригады англичанами» . Это верно лишь отчасти. Уже после восхождения на престол в 1896 г. новый шах Мозаффарэддин должен был подтвердить все условия соглашения 1895 г. В сентябре 1903 г. после отставки Али Асгар-хана новый премьер-министр переподчинил ПКБ военному министру . А в 1920 г. в связи с отстранением российских военных инструкторов, власть над ПКБ (к тому времени — дивизией) был передана члену британской военной миссии полковнику Генри Смиту . Поэтому указанное утверждение Н. К. Тер-Оганова (основанное на мнении В. А. Косоговского) было верным лишь для рассматриваемого момента времени.
«Последствиями Положения 24 мая 1895 г., — отмечал В. А. Косоговский, — было уравнение прав всех офицеров бригады с мухаджирами, в корень сокрушившие значение мухаджиров; расширение власти командира бригады, которого может контролировать только садразам; сильный удар власти военного министра, так как бригада и бюджет её совершенно изъяты из его ведения и переданы в руки садразама» . Здесь изложены еще несколько важнейших для «бригадного дела» положений, которые мешали предыдущим командирам и были ликвидированы «Положением». Во-первых, был разрешен «мухаджирский вопрос». Отныне мухаджиры не составляли привилегированной части бригады, по крайней мере, формально. В связи с этим были намечены пути к решению «офицерского вопроса»: производство ставилось в зависимость от личных заслуг, а не от чинов и званий, полученных предками. Как отмечал Ф. Казем-заде, «практика назначения сына на чин отца после его смерти была отменена, каждому офицеру приходилось пройти весь путь иерархической лестницы» . Выдвигая по службе отличившихся офицеров вне зависимости от их происхождения, полковник получал надежных подчиненных, обязанных положением своим заслугам и лично Заведующему, а не военному министру, шаху и иным сановникам, как это было прежде.
Во-вторых, Заведующий наконец получил права боевого командира . Еще А. И. Домонтович указывал на непонятное для него положение Заведующего как командира части, который фактически был ограничен в своих полномочиях как по отношению к русским инструкторам, так и по отношению к своим подчиненным. Последнее, в частности, проявлялось в вопросе о производстве в офицеры и системе наказаний. Теперь полковник становился фактическим хозяином вверенной ему части, избавившись от «опеки» военного министра. Как верно отметил Н. Тер-Оганов, «закрепление неограниченных прав за командиром бригады объективно способствовало превращению Персидской казачьей бригады в действенное военно-политическое орудие царской России» . Но, в то же время, такое подчинение гарантировало независимость ПКБ от некомпетентных, жадных и антирусски настроенных людей на посту военного министра, которые могли бы попросту развалить ПКБ, как это уже было сделано с остальной армией. В-третьих, Заведующий был выведен из подчинения военному министру и подчинен садразаму . Здесь сыграл роль личностный фактор. Камран-мирза склонялся к английской ориентации, в то время как Али Асгар-хан Амин ос-Солтане к тому времени ориентировался на русских. Прочность положения Заведующего определялась личным соперничеством двух персидских сановников . В этом была его и сила, и слабость. В дальнейшем, после смещения или отстранения Али Асгар-хана, полковник фактически становился заложником личности, которая сменила бы того на посту первого министра .
То же касалось бюджетного вопроса. «С тех пор бюджет бригады стал проходить через руки садразама помимо военного министра», — писал В. А. Косоговский . Тем не менее хотя денежное обеспечение ПКБ и было передано в руки садразама, однако источники финансирования по-прежнему не были четко определены. В результате, уже через год-полтора, при новом шахе, В. А. Косоговскому вновь пришлось столкнуться с трудностями финансирования ПКБ , так как новые министры интересовались не столько бригадными делами, сколько возможностями ухватить от доставшейся в их распоряжение страны более солидный куш . Для обеспечения ПКБ довольствием и фуражом В. А. Косоговскому пришлось даже заложить свое имение в России . Окончательно вопрос был снят после займа, взятого у России в 1900 г.
Однако В. А. Косоговский, вытребовав у шаха утверждения «Положения 24 мая», постарался позаботиться о том, чтобы оно не осталось одним из документов, которые определяли существование ПКБ лишь постольку, поскольку это было выгодно персидскому правительству, как это случилось, например, с шахским дестехатом от 5 декабря 1892 г. Для этого полковник настоял на том, чтобы придать ему вид не только шахского решения, но международного документа. Это давало большие гарантии выполнения условий «Положения». Н.К. Тер-Оганов указывал, что 24 мая была также подписана «Конвенция между Россией и Персией о командировании русских офицеров для заведывания обучением персидской кавалерии». В бумагах В.А. Косоговского о ней мы ничего не нашли. Но, учитывая их неполность и то, что Н.К. Тер-Оганов ссылается на архивное дело, можно утверждать, что документ этот был действительно подписан российским посланником и садразамом. «Посланник Бюцов упомянул в этом договоре, что персидские чины казачьей бригады будут управляться командирами, согласно положения от 24 мая 1895 г.», — отметил В. А. Косоговский .
Детально текст «Конвенции между Россией и Персией о командировании русских офицеров для заведывания обучением персидской кавалерии», подписанный российским посланником и садразамом Али Асгар-ханом 24 мая 1895 г. проанализирован Н. Тер-Огановым . Тем не менее отдельные моменты в его изложении требуют уточнения.
Как отмечал исследователь, конвенция состояла из пяти пунктов «и включала в себя практически все основные положения традиционного контракта о найме русских инструкторов, заключаемого каждые три года между российской дипломатической Миссией и иранским правительством» . По мнению историка, «самым важным с точки зрения усиления русского влияния над бригадой был 1-й пункт, согласно которому русские офицеры-инструкторы отныне должны были руководствоваться как в строевом, так и хозяйственном отношении уставами и правилами, существовавшими в русской армии» . Здесь следует заметить, что и в строевом, и в хозяйственном отношении российские инструкторы и до подписания конвенции руководствовались нормами, принятыми в русских вооруженных силах. Обучение ПКБ с момента создания велось по сокращенным уставам императорской армии, а хозяйственная отчетность по образцу, принятому в российских частях, была введена В. К. Бельгардом. Каждый из известных нам контрактов первых трех заведующих в первой статье содержал условие, что кавалеристы будут обучаться на основе нормативных документов, действующих в русской армии. Фактически при заключении каждого нового контракта необходимо было по-новому обговаривать указанные вопросы, особенно хозяйственный. Последний до этого документально закреплен не был. Конвенция давала прочную юридическую базу на перспективу того, что правила управления ПКБ не будут меняться, и Заведующий будет основываться на них, вне зависимости от внутренних пертурбаций в персидском правительстве. С точки зрения усиления русского влияния это действительно было важно, поскольку командир ПКБ таким образом переставал быть одним из командиров персидской армии, а бригада — одной из ее частей в строевом и хозяйственном отношениях. Фактически ПКБ получала большую самостоятельность, превращаясь в подобие элитного воинского формирования, подчиненного прорусски ориентированному садразаму. Таким образом, бригаду легче было использовать в отстаивании русских интересов, что и показали события 1896 г. В дальнейшем В. А. Косоговский развернул проект перестройки вооруженных сил Ирана на основе ПКБ под русским руководством. Однако реализована эта идея (правда, без вмешательства представителей романовской империи, которой тогда уже не существовало) была лишь создателем новой династии — Реза-шахом Пехлеви (правил в 1925–1941 гг.).
Вторым важным решением, укреплявшим положение русских инструкторов, было частичное снятие ограничений по сроку службы. До 1895 г. контракт со всеми заключался на 3 года, а затем должен был возобновляться. Это не исключало службы и по 2–3 срока. Теперь срок службы командира определяло уже русское правительство . Урядники также могли служить без ограничения срока. Что касается офицеров-инструкторов, то они, как и прежде, согласно контракту, должны были служить 3 года . Такая мера, если она действительно имела место, по нашему мнению, была вызвана постоянными проблемами с Заведующими, которые, в свою очередь, негативно сказывались на отношении к некоторым из них персидского правителя. Так, А. И. Домонтович и В. К. Бельгард пришлись по душе Насреддин-шаху, но не устраивали русских, что вызвало прохладное, ели не сказать больше (в случае с В. А. Косоговским) отношение к их сменщикам. Определенную неурядицу вносила и немотивированная, с точки зрения персов, замена Заведующего, не дослужившего срока, положенного по соглашению. Н. Я. Шнеур, В. К. Бельгард и В. А. Косоговский вынуждены были дослуживать по чужим контрактам. Конвенцией фактически русское правительство лишало персидское права требовать каких-либо изменений относительно командира ПКБ. Явно отразилась в этом положении и ситуация с самим В. А. Косоговским. Предполагалось, что Заведующий освобождался от постоянного давления внешних обстоятельств в лице высших шахских сановников и самого правителя Персии и становился более независим в своих действиях, не опасаясь, что с ним не продлят контракт в силу внутриперсидских интриг или негативного отношения к нему шаха и его приближенных. Передача в руки России определения срока службы командира ПКБ превращала последнего в действительного реализатора русских интересов.
Остальные составляющие указанного пункта также стали результатом последних событий вокруг бригады и были призваны усилить позиции ее командира. Большую часть нагрузки по обучению «казаков» несли на себе унтер-офицеры. Поэтому бессрочная служба урядников должна была способствовать повышению качества их работы, лучшему знакомству и приспособлению их к персидской действительности, повышению их авторитета в глазах подчиненных. Видимо, именно это имелось в виду составителями текста конвенции. Свидетельством тому является записка второго секретаря русской Миссии в Тегеране М. А. Таубе от 1914 г. В ней, в частности, отмечалось, что урядники ПКБ «приезжали в Иран на неопределённый срок и находились в привилегированном положении по сравнению с иранским составом бригады... состав урядников менялся редко, они приезжали обычно с семьями и обосновывались на долгие годы... Длительное пребывание урядников в Иране объяснялось тем, что им прежде всего надо было выучить персидский язык, познакомиться с обычаями и нравами местного населения, а это давалось не сразу. По своей должности урядники больше, чем русские офицеры общались с иранцами, заводили знакомства, и в случае могли даже влиять на общественное мнение» . Необходимо, правда, отметить, что такое положение имело и оборотную сторону, которую отмечал тот же автор: «они пользовались своим положением и порой злоупотребляли им, что вызывало неприязненное отношение к ним среди иранцев... их обвиняли в плохой организации обучения иранцев» . Отчасти эти обвинения, возможно, и имели основания. Но следует помнить, что выдвинуты они были в период революционных событий начала ХХ в. на фоне антирусских (антиимпериалистических) настроений значительной части иранского общества, подогретых англичанами и событиями 1908 г., когда ПКБ стала «главным героем» контрреволюционного переворота в июне 1908 г.
«Если раньше, при формировании ПКБ, — писал Н. Тер-Оганов, характеризуя еще одно важное постановление «Конвенции», — иранское правительство само определяло этнический состав рекрутов и их количество, то теперь командир по своему усмотрению, без участия иранского правительства набирал рекрутов для бригады» . Однако в утверждении исследователя содержится небольшая неточность. Наемный контингент ПКБ в этническом отношении персидское правительство никак не ограничивало, также как и право его набора полковником. Указанное положение касалось, прежде всего, «мухаджирского вопроса». Мухаджиры были определены шахом в качестве изначальной составляющей новой части. Это и привилегированное положение в иранском обществе превратило их в ПКБ в своего рода неприкасаемых. Без решения шахиншаха мухаджиров нельзя было отчислять из бригады, наказывать, отчасти даже поощрять. Власть командира над ними в действительности была ограничена. Всё это вносило дисбаланс в устройство и функционирование ПКБ.
Что касается определения количества рекрутов, то здесь также утверждение Н. Тер-Оганова нуждается в уточнении. Действительно, долгое время численность ПКБ зависела от воли шаха. Однако дестехатом от 5 декабря 1892 г. количество людей было поставлено в зависимость от финансовых средств, выделявшихся иранским правительством. Полковник получил право самостоятельно определять количество «казаков», которое он мог содержать на получаемую сумму, а, следовательно, и контроль над набором рекрутов. Тем не менее указанный дестехат во многом остался лишь благим пожеланием: численность ПКБ неуклонно сокращалась, боеспособность падала, а мухаджирский контингент не позволял проводить качественную «перетряску» личного состава. Поэтому указанное постановление было направлено на ликвидацию привилегий мухаджиров в смысле прохождения ими службы. Заведующий получил право «оздоровить» состав бригады, отчислив «пенсионеров», «мертвые души» и прочих непригодных к службе «казаков», не взирая на то, были они из мухаджиров или из наемников, и набрать новых для повышения качества бригадного состава. В перспективе планировалось превратить ее в полностью «добровольческую» часть. Что до определения количества чинов в ПКБ, то эта прерогатива по-прежнему оставалась в компетенции шаха. Реализация отмеченного принципа состоялась в 1899 г., когда ПКБ была шахским решением увеличена до 1 500 человек. Именно на В. А. Косоговского легла основная забота по подбору рекрутов, причем персидское правительство в этот процесс не вмешивалось. Как видим, и данный пункт «Конвенции» укреплял позиции командира ПКБ.

2.6. Последствия кризиса
В июньском рапорте в штаб Кавказского военного округа, В.А. Косоговский резюмировал свой успех «Его П<ревосходительст>во г<осподи>н Посланник, вполне разделяя моё мнение, самым энергичным образом поддержал меня во всех моих требованиях. При полном сочувствии к русским Садр-Азама все козни Наиба-эс-Сальтанэ и англичан рушились, окончившись полною неудачею, и Е<го> В<еличество> Шах, чтобы осязательно выразить своё сочувствие к нам, не только согласился на все мои, в сущности, суровые требова ния, но ещё и прибавил к бюджету бригады 11 270 туманов ежегодно ... С<адр>-<Азам> поддержал мои требования относительно прибавки 11 270 туманов, начиная с 1896 года и 2 500 тум<анов> с нынешнего года ... Е<го> В<еличество> Шах ответил Посланнику, что он желает, чтобы отныне русский полковник подчинялся непосредственно Ему самому, а деньги получал от Садр-Азама. Когда я на это заявил Его Величеству, что стеснительно мне подчиняться непосредственно самому Шаху, и что я прошу в таком случае подчинить меня Садр-Азаму, то Е<го> В<величество> Шах ответил, что это не беда и при этом прибавил, что, в сущности, в Персии ведь тот и хозяин, кто даёт деньги»
Что до источников финансирования ПКБ, то они так и не были до конца выяснены. Единственно, что было определено точно: что деньги ПКБ будет получать из Имперского банка Персии . «С<адр>-Аз<ам> ответил, что именно теперь заняты собиранием и соединением различных магалов воедино, дабы предоставить их банку для выдачи нам денег уже из банка», – записал полковник .
25 мая В.А. Косоговский в 7 часов утра имел на плацу разговор с мухаджирами, «вновь принятыми в лоно бригады» . О чём был разговор – можно только догадываться. Но то, что мухаджиры были поставлены в новое положение, показали последующие события. Некоторые старые мухаджиры, из бывших заговорщиков, хотели покинуть ПКБ, но В.А. Косоговский уговорил их остаться: «Насурулла-ха<н> присылал Шихл<инского> передать о своём намерении уйти из бригады — мне в казарме вполне удалось успокоить благородного старика. По возвращении в 1½ ч. пополудни застал Недж<еф>-Кул<и>-хана Эрив<анского>, Недж<еф>-К<ули>-х<ана> Цициани, Али-х<ана>, Имам-Кули-х<ана>, Насурулла-хана — успокоил их» . Вообще, майские события сильно подняли авторитет В.А. Косоговского как в ПКБ, так и среди мухаджиров, да и в Тегеране тоже. «Вся эта передряга с мухаджирами замечательна в том отношении, что за всё это время ни один человек не сел в бест», – радовался своему успеху полковник .
30 мая полковник произвёл небольшую перетряску бригады. «Сегодня прикзал к 7½ часам утра собраться на Майдан-Машк всем конным офицерам. Из них я отобрал совершенно дряхлых и освободил от всякой службы. Затем вызвал вперёд желающих жить в лагере — выехали почти сплошь все самые лучшие офицеры. Затем вызвал тех, которые желают продать своих лошадей с тем, чтобы не участвовать в лагерном сборе — выехали из волонтёров никуда не годные, а из мухаджиров все самые заядлые, выражая этим протест против назначения командиром 3-го полка Сафар-Али-Аги, а не Насурулла-хана, как было прежде. Я воспользовался мухаджирскою передрягою, чтобы сменить неспособных командиров и назначить: сартипа III класса Касым-Агу (Хорасанского) командиром гвардейского эскадрона, его помощником серхенга Мусса-хана; сартипа II кл<асса> Мамед-Багир-хана к<оманди>ром 1-го полка, его помощником сартипа III кл<асса> Аман-Олла-Мирзу; сартипа III кл<асса> Казым-Агу к<оманди>ром 2-го полка, его помощником сарт<ипа> III кл<асса> Мусса-хана; сартипа I кл<асса> (мир-пянджа) Сафар-Али-Агу (временного к<оманди>ра сборной Астрабадской сотни) командиром 3-го полка мухаджиров, его помощником пока ещё никого не назначил, ибо его самого нет, а за командира полка временно оставил командира эскадрона серхенга Абуль-Касым-хана, фактически и командовавшего до сих пор 3-м полком. Я хотел было назначить помощником к<оманди>ра 3-го полка Аман-Олла-Мирзу, но 3-й полк заартачился, настраиваемый братьями Насурулла-ханом и Абуль-Касым-ханом, из коих последний, кстати, всегда был выше Аман-Олла-Мирзы и потому, с тех пор как его произвели в сартипы, считает себя крайне обиженным и невозможным ему подчиняться. Таким образом, на этот раз пришлось уступить, чтобы сразу круто не ломать и, выпустив преждевременно когти, не испугать детей азиатов теми огромными правами, которые мне удалось приобрести в силу нового “Положения” от 24 мая 1895 года. Чтобы окончательно на первое время не оскорблять сартипа II класса Насурулла-хана, я назначил его начальником пенсионеров — назначение, по существу дела, несравненно более важное, чем командование фиктивными персидскими “казачьими” полками. Чтобы на первых же порах дать почувствовать, какая разница между русским и персидским начальником, я приказал за всё время состояния мухаджиров под властью Маджд-эд-Доуле, т.е. с 9 по 24 мая (15 дней) выдать им всем как фураж, так равно жалованье, суточные и пр<очее> довольствие» .
5 июня В.А. Косоговский сделал на Майдане «выводку» волонтёрам. «Такая же, как была и мухаджирам, – записал он в дневнике. – Несмотря ни на какие протесты исключил из бригады 21 человека, негодного к кавалерийской службе» .
Подписанием «Положения» былы снят вопрос об управлении ПКБ. Поэтому в июне 1895 г. между персидский и российским правительствами был подписан новый контракт на 3 года на имя В.А. Косоговского об условиях деятельности российских инструкторов . В состав контракта было включено и «Положение 24 мая». Был окончательно решён и финансовый вопрос: теперь деньги выдавались из английского Имперского банка Персии. Как отмечал В.А. Косоговский, после решения шаха о возвращении мухаджиров в ПКБ, садразам, через которого с 1886 г. шли все денежные вопросы, сказал «Теперь же — первые деньги “казакам” ... И до сих пор Садр-Азам свято держит своё слово. Если же и бывают иногда задержки в выдаче денег, то это всегда происходит благодаря Эмин-уль-Мульку (министру финансов), позволяющему себе слишком много только потому, что он брат Садр-Азама: хитрый, алчный к наживе и коварный Эмин-уль-Мульк отлично сознаёт, что Садр-Азам, невзирая ни на какие злоупотребления, не может допустить смены своего родного брата, ибо, допустив назначение другого министра финансов (отдав все деньги в другие, чужие руки), Садр-Азам добровольно ослабил бы силу и значение своей семьи одним из её важнейших влиятельнейших в государстве членов, ибо в Персии деньги — всё, а распоряжающийся деньгами (т. е. в данном случае — родной и, притом, младший брат Садр-Азама) — хозяин над всем. Эта семья настолько ревниво оберегает свои интересы, что все члены её, дабы не размножаться и не разделять своего значения и власти, берут себе обыкновенно по одной только жене, причём стараются выбирать их непременно из числа своей близкой родни» .
В рапорте на имя А.С. Зеленого, написанном уже после окончания кризиса, полковник сформулировал свои главные задачи на будущее. «Вследствие вышеупомянутых преобразований весь нынешний год предстоит оканчивать мухаджирские счёты и расчёты за все 16 лет существования бригады. Кроме того, вновь набираемых волонтёров необходимо подучить настолько, чтобы на осеннем смотру показать их не хуже, чем когда в бригаде служили мухаджиры .... При существовании тех порядков и того духа, о котором ясно можно составить себе понятие из моего рапорта № 7, катастрофа была бы неизбежна. При теперешнем же положении дела, благодаря полному преобразованию бригады шансов на то, что в тяжёлую минуту бригада не вырвется из моих рук, получилось неизмеримо больше» .
Однако вопросы по окончательному урегулированию кризиса были решены только в течение лета. Так, 8 июня В.А. Косоговский записал: «Ездил к Посланнику насчёт незамещения вакансии 3-го русского офицера, 10 т<ысяч> вместо 12 т<ысяч> франк<ов> в год содержания, прекратить 3-х месячную выдачу при отъезде русск<их> офиц<еров> из Персии и т.д.» . Позже он уточнил краткие записи: «Ездил к Посланнику: он теперь помешан на том, чтобы во что бы то ни стало погасить дефицит бригады, так как, наконец, сам пришёл к убеждению, что дефицит этот образовался именно благодаря ему ... Теперь Посланник не останавливается ни перед какими мерами, чтобы поскорее смыть этот позор, и решил при заключении нового контракта: за время пребывания русских офицеров в отпуску удерживать с них ½ содержания; при отъезде из Персии больше уже не выда<ва>ть трёхмесячного содержания вперёд; только одному старшему офицеру выдавать 12 т<ысяч> франков в год, всем же остальным по 10 т<ысяч> франков. После отъезда Рафаловича не назначать на его место нового инструктора впредь до совершенного погашения дефицита и т.д., и т.д» .
Для погашения дефицита было решено взять займ в Ссудном банке Персии. 9 июня Заведующий встречался с Помощником директора Ссудного банка Потехиным «насчёт займа в банке 20 т<ысяч> т<уманов>». Потом он отправился к к посланнику. «У него Мушир-уль-Мульк, с которым условились, что Садр-Азам поручится и даже заплатит процент за 3 месяца. Снова к Потехину, который согласился взять пока один месяц с тем, что, если просрочат, то сколько просрочат, столько и заплатят процент» . 10 июня В.А. Косоговский поехал в в Зергендэ «за обещанным в 9—10 часов утра векселем Садр-Азама. До двух часов прождал и, наконец, уехал в город без векселя. Только уже подъезжая, Посланник нагнал и передал мне засвидетельствованный уже им вексель Садр-Азама» .
Деньги от персидского правительства – 20 000 туманов – В.А. Косоговский получил 12 июня и оставил их у кап<итана> Орановского. «Приставив к ним караул, и что же? – возмущался полковник, – Вчера этот караул, не дождавшись смены, весь ушел. Разобрав подробно, я нарядил трёх дежурных по 3 дня, двух начальников караула — по одному месяцу, одного “казака” из состава караула — на один месяц не в очередь в караул, подъяска — на два месяца не в очередь в караул, часового — мгновенно вон из бригады, невзирая на то, что он мухаджир» .
8 июня состоялась встреча полковника с военным министром. «“Разве не оскорбительно нам, русским, – заявил, судя по дневнику, В.А. Косоговский, –что после того, что уже окончательно решено Е<го> В<еличеством> Шахом, что мухаджиры снова переходят к нам, Вы допускаете, что Маджд-эд-Доулэ делает мухаджирам учение на Майдан-Машк? (речь шла об учениях мухаджиров 19 мая – О.Г.) А я не могу этому воспрепятствовать, ибо до сих пор Вы не желаете отдать приказ о том, что они уже ему более не подчиняются”. Н<аиб>-эс-С<альтанэ> спохватился — в данном случае это не был злой умысел, а просто его собственная халатность, и он немедленно приказал вызвать к телефону Маджд-эд-Доулэ» . Таким образом, был закрыт вопрос фактического подчинения мухаджиров Заведующему.
Вопрос, откуда будет получать деньги ПКБ, продолжал оставаться актуальным до конца июня. 22 июня В.А. Косоговский снова был у садразама и «хлопотал по поводу получек из Английского банка» . «Решение вопроса об устройстве финансов бригады тянулось вплоть до июня 1895 года», – писал В.А. Косоговский в рапорте своему начальнику в штаб Кавказского военного округа . Наконец, было решено выдавать деньги ПКБ ежемесячно. «Ежемесячные получки по чекам Английского банка (Шаханшахского – О.Г.)» должны были выдаваться по 11-м числам» .
В общем, в июне 1895 г. главные вопросы, связанные с майским кризисом, были решены. В том же месяце В.А. Косоговский писал в письме к своей няне Елене: «Но теперь всё, слава Богу, устроилось и успокоилось: власть мне над всеми мухаджирами и пенсионерами дана полная, и я теперь все дела решаю сам, не спрашивая даже Наиба-эс-Сальтанэ. Мои условия уже подписаны Наибом-эс-Сальтанэ и Садр-Азамом, а контракт будет подписан завтра или послезавтра, и мы все остаёмся здесь ещё на три года, считая с 1-го июня 1895 года. Значит всё — слава Богу» .

2.7. Реконструкция событий марта–мая 1895 г. и их последствия
Таким образом, анализируя дневниковые записи В.А. Косоговского, его письма и рапорты, копии которых находятся вместе с ними, можно нарисовать следующую картину событий апреля – июня 1895 г.
Подавая рапорт 31 марта 1895 г. (о котором в своих воспоминаниях В.А. Косоговский вообще не упоминал), полковник ставил целью преобразование ПКБ в боеспособную и дисциплинированную часть под русским контролем. Главное, на чём он настаивал: упорядочение финансовых вопросов и исключение из бригады мухаджиров, как неспособных к дисциплине. Чтобы предотвратить простесты последних и нейтрализовать иранского военного министра, Заведующий развернул целую интригу: рапорт был подан Наибу ос-Солтане в последнюю очередь, после шаха и первого министра; произведён прилюдный отбор годных к службе «казаков», что разделило мухаджиров на 2 лагеря и т.д. При этом, В.А. Косоговский отстаивал право на полное финансовое обеспеспечение уходивших мухаджиров, даже в ущерб бригадному бюджету. Он видел в этом предмет «русского престижа». Вполне возможно, что у полковника была и мысль проучить плохо поддававшихся дисциплине мухаджиров, показав им выделением из ПКБ, что они теряют.
Со своей стороны часть мухаджиров пытаясь сохранить существующее положение, начала «контригру». Они обращались к шаху и военному министру с доносами-петициями, где требовали не менять их положения в ПКБ и не выделять из неё. Камран-мирза решил использовать ситуацию в свою пользу в целях как собственного обогащения на бюджете выделявшихся мухаджиров, так и для нанесения удара по ПКБ. Бригада представляла угрозу для его планов захвата престола после смерти Насреддин-шаха. Кроме того, в позиции военного министра сыграла большую роль обида на независимое поведение В.А. Косоговского, стремившегося его всячески обойти или унизить.
Вследствие настойчивости В.А. Косоговского, поддержанного российским посланником Е.К. Бюцовым, 9 мая 1895 г. мухаджиры были исключены из ПКБ вместе со своим наследственным жалованием и доплатами из бригадного бюджета в размере около 28 000 туманов. Однако, с ними пожелали уйти и часть добровольцев. Из ПКБ ушло 127 офицеров, 182 мухаджира, 36 «казаков», считавших себя мухаджирами и 108 пенсионеров, т.е. 453 человека, что составляло больше половины состава ПКБ . Одновременно военный министр развернул кампанию по дискредитации полковника и по созданию «своей» бригады з исключённых и ушедших из ПКБ. Им была создана другая бригада под командованием его зятя – Мадж эд-Доуле, началось переманивание «казаков» из ПКБ. За инструкторской помощью Наиб ос-Солтане обратился к английскому военному агенту Генри Пико.
Такая ситуация обеспокоила и В.А. Косоговского, и Е.К. Бюцова. Вследствие дипломатического давления посланника на шаха конфликт был улажен. Посланник и Заведующий действовали через Али Асгар-хана и министра прессы, использовав личную вражду между ними и военным министром. Насреддин-шах принял условия, составленные полковником в 27 пунктах. Они удовлетворили и русскую сторону, и персидскую, и мухаджиров. Исключение составил только Камран-мирза, которому осталось лишь номинальное подчинение Заведующего.
Мухаджиры были возвращены в ПКБ, но на условиях полного подчинения полковнику. Был решён и финансовый вопрос: деньги ПКБ стала получать из английского Шашаншахского банка. Внутреннюю дисциплину В.А. Косоговский в общем восстановил в течение последующих месяцев, отчислив часть нарушителей дисциплины, негодных и поменяв командиров полков и сотен. Полковник также сумел быстро найти общий язык с мухаджирами-«бунтовщиками», сняв остроту «мухаджирского» вопроса.
Нужно заметить, что успех в майском кризисе вскружил голову В.А. Косоговскому. Затем на него посыпались похвальбы со стороны шаха и садразама, награды . В результате, уже во второй половине июня В.А. Косоговский умудрился перессориться со всем русскими офицерами ПКБ, поставив себя выше их. Во главе «антикосоговской партии» встал его бывший друг С.И. Сушков, назначение которого полковник лоббировал в 1894 г., пытаясь выдавить из бригады и Персии В.К. Бельгарда. В рамках этой ссоры он даже передумал отсылать А.Ф. Рафаловича в Россию, т.к. привлёк его на свою сторону. В сентябрьском письме своему другу С.Н. Флейшеру полковник писал и о столкновенихя с дипломатами: «Что тебе ещё написать о себе? С Посланником последнее время я, по-видимому, поладил вполне, и всё дело пошло как по маслу. Но едва дело стало налаживаться, Посланник уехал (16 сентября) в отпуск. С заместителем же его, вновь назначенным 1-м секретарем, мне пришлось столкнуться чуть ли не на другой же день» . В рапортах, письмах и дневнике сам полковник постоянно подчёркивал своё значение, часто в третьем лице, выпрашивал себе награды. Он обращается к брату своего друга, служащего в Закаспийской области с просьбой «выхлопотать мне Бухарскую звезду какой бы то ни было степени» . «Я мог бы получить фирман на Бухарскую звезду. Самой звезды мне не нужно», – писал он потом к самому этому другу. «Как к товарищу, обращаюсь к тебе прямо, без обиняков, – просил полковник, постоянно ссылаясь на своё знакомство с А.Н. Куропаткиным, – воздействуй на твоего брата в Закаспийской области, чтобы он достал мне Бухарскую звезду — по этому поводу я и ему пишу сегодня. В Закаспийской области, мне хорошо известно, устроить это совсем не трудно» . Объяснял В.А. Косоговский своё желание просто: «Мне всё равно, какой степени фирман он ни выхлопотал. Конечно, как полковнику, хотелось бы золотую, ну, а, впрочем, какую удастся. При этом сообщу только тебе одному, какими соображениями я в данном случае руководствуюсь. Если после пребывания здесь Куропаткина я получу Бухарский орден, и русскими, и персами это будет истолковано не только здесь, но, пожалуй, и в России, как особое внимание Куропаткина. Понимаешь, чего это мне стоит?! Поэтому-то, ради Бога, напри что есть сил, может быть через Комарова или кого другого можно — мне тебе уже не указывать! Теперь ты ясно понимаешь, почему я так настаиваю и видишь, что не одно только влечение к красивым цацкам (впрочем, весьма естественное во всяком человеке) руководит мною — тут, как видишь, кроются причины посерьёзнее» .


ЗАКЛЮЧЕНИЕ


В.А. Косоговский, вступив на пост Заведующего обучением персидской кавалерии и ознакомившись с ситуацией в ПКБ, стал разрабатывать программу её реформирования. Суть плана сводилась к превращению ПКБ в дисциплинированную воинскую часть под русским контролем. Предполагалось, что ПКБ станет опорой существующей в Персии власти и русского влияния. Но при проведении в жизнь своих взглядов В.А. Косоговский первоначально оказался не слишком гибким. Это вызвало его конфликт с обер-офицерами ПКБ. Фактически выжив своего главного, как он считал, противника – ротмистра В.К. Бельгарда – полковник поставил русскую военную миссию на грань ликвидации, так как ротмистр пользовался расположением Насреддин-шаха. Но своими же профессиональными действиями и бескомпромиссностью к началу 1895 г. В.А. Косоговский завоевал доверие шаха, сгладив прежние впечатления. Только после этого он при поддержке посланника Е.К. Бюцова решился изложить план реформирования ПКБ персидскому правительству. Именно его реализация в дальнейшем вновь поставила русскую военную миссию на грань ликвидации в мае 1895 г.
Именно майский кризис 1895 г. привлёк наше особенное внимание, т.к. его изложени до сих пор зависело только от одного источника – «Очерка развития Персидской казачьей бригады». В.А. Косоговский писал его как историю ПКБ, но издана она была только в советское время. Сравнение сообщаемого в нём с дневниковыми записями и черновиками писем и рапортов В.А. Косоговского дало нам несколько иную картину приосходившего.
Для начала приведём часть текста «Очерка», которая описывает события мая 1895 г. «5 мая 1895 года мухаджиры бригады взбунтовались и ушли из неё, унося и своё наследственное жалованье в размере 20 000 туманов. Вслед за ними пожелали уйти из бригады и многие хорошие “казаки” из доу-таляб (волонтёров). Военный министр Наиб ос-Солтане был рад подобному случаю и захотел воспользоваться им, чтобы убить русскую бригаду. Из ушедших из бригады он сформировал другую «персидскую бригаду» под начальством своего зятя Маджд од-Доуле, начальника каджаров и гулямов-пишхедметов и мирпянджа (должность начальника бригады в персидской армии – О.Г.) “казачьей” бригады Али-хана. Иностранцы, думая, что теперь настал давно ожидаемый конец русских инструкторов, начали усиленно действовать в пользу приглашения Персией их офицеров. Особенно старались англичане и австрийцы ... во время мухаджирского возмущения Наиб ос-Солтане начал открыто вести переговоры с английским военным агентом о выписке английских инструкторов взамен русских. Это он мог сделать очень легко, так как прежние русские полковники заключали с персидским правительством каждый свой договор и только на три года. А так как договору, рассмотренному предшественником Косоговского, подходил срок, то Наиб ос-Солтане не желал уже возобновлять его с русским правительством, дав слово англичанам. Договоры заключались на три года, и последний договор был заключён полк. Шнеуром в 1892 г.; Косоговский принял бригаду в 1894 г., следовательно ему пришлось служить один год по договору, заключённому Шнеуром. После долгих усилий Косоговскому удалось убедить посланника Бюцова, через министра прессы Эхтемад ос-Солтане, нередко являвшегося посредником между русской миссией и персидским правительством, уговорить шаха покончить с ненормальностью существования двух бригад, которые вели интриги одна, против другой, действуя разлагающим и антидисциплинарным образом на оставшихся “казаков” и мухаджиров в “казачьей” бригаде. Наср-эд-Дин-шаху тоже наскучили подобные интриги, и он пожелал восстановить одну нераздельную бригаду в её прежнем виде, под начальством Косаговского. Шах лично потребовал от него честного слова забыть о столкновении с мухаджирами и не мстить им в их дальнейшей службе, за их самовольный уход из бригады и нежелание подчиниться его требованиям. Косаговский согласился дать слово, но с условием, чтобы шахом были приняты 27 пунктов положения 24 мая 1895 года, выработанных им и находившихся при нём во время разговора с шахом. Шах согласился, тут же рассмотрел это положение, заранее написанное по-русски и по-персидски, признал его целиком, без всяких оговорок и передал садр-азаму и военному министру с вопросом, не имеют ли они каких-либо возражений. Садр-азам, прочтя положение, заявил, что возражений не имеет, подписал его и приложил свою печать; военный же министр долго не соглашался признать это положение, шах вышел из себя и грозно повелел ему, если он желает продолжать оставаться военным министром, также признать это положение. Тогда Наибу-эс-Салтанэ ничего больше не оставалось, как подписать его и скрепить своей печатью. Когда впоследствии заключался новый договор с персидским правительством, посланник Бюцов упомянул в этом договоре, что персидские чины казачьей бригады будут управляться командирами, согласно положения от 24 мая 1895 г.
Прежде каждый новый командир бригады заключал свой именной контракт на три года, что, конечно, не обходилось без некоторого подмасливанья или же давления на государственных представителей Персии и находилось в полной зависимости от обстоятельств и обстановки. До заключения краткого, но исчерпывающего договора Косаговского, англичане или другие державы могли, при окончании каждого именного трехлетнего контракта, предлагать своих инструкторов, теперь же персидское правительство обязалось держаться русских инструкторов, каков бы ни был их глава, для персидского правительства, то-есть приятен или неприятен.
Косаговский поставил своей задачей исключить значение времени и личности и связать персидское правительство по возможности безропотно и раз навсегда договором бессрочным я безымянным. Две бригады просуществовали 15 дней, с 9 по 24 мая 1895 г. За эти дни мухаджиры не получили от Маджд-эд-Доуле ни денег, ни фуражу. Последствиями положения 24 мая 1895 г. было уравнение прав всех офицеров бригады с мухаджирами, в корень сокрушившие значение мухаджиров; расширение власти командира бригады, которого может контролировать только Садр-азам: сильный удар власти военного министра, так как бригада и бюджет её совершенно изъяты из его ведения и переданы к руки Садр-азама.
Интересен разговор, происходивший 24 мая 1895 г. между шахом и полковником Косаговским. На вопрос полковника: «Кому же я буду теперь подчиняться? шах ответил: «Хозяину».
— А кто хозяин?
— Тот, кто дает деньги.
Таким образом, ненависть, существовавшая между Наибом эс-Салтанэ и Садр-азамом Амин ос-Султан Али-Аскер-ханом, ещё усилилась вследствие этого решения шаха, так как военный министр полагал, что дело это не обошлось без интриги Садр-азама. Наср-эд-Дин, посмеиваясь в душе над раздорами первых сановников своего государства, умышленно поддерживал эти раздоры, пользуясь для этого каждым удобным случаем, из страха, как бы кто-нибудь из них, слишком воззысясь, не захватил его трона» .
Какие нестыковки обращают на себя внимание при сравнении?
1) 5 мая никто не бунтовал и никуда не уходил. Весь день полковник составлял смету нового бюджета. Даже если в публикацию вкралась опечатка и вместо 5 должно было стоять 9 мая, то и здесь Заведующий писал неправду. Таким образом, схема «бунт 5 мая – создание 2-й бригады 9 мая», которую воспроизводили все исследователи ПКБ, является ложной, основанной на некритическом использовании только одного источника.
2) 9 мая В.А. Косоговский записал в дневнике: «Знаменитый и приснопамятный день в истории Казачьей Его Величества Шаха бригады — «Полководец без войска» или «Нет больше мухаджиров!». 3-й полк мухаджиров в полном его составе снова отделён от Казачьей бригады и отдан в командование Меджд-эд-Доулэ» . Это никак не соответствует утверждению, что «мухаджиры бригады взбунтовались и ушли из неё». Напротив полковник сам добивался выделения мухаджиров из ПКБ, причём с жалованием. Так, 4 мая он настаивал перед военным министром на отчислении лишних, по его мнению, чинов, причём состявшееся в тот же день зачисление шахом обратно в ПКБ двух исключённых им «казаков» очень возмутило В.А. Косоговского . А 6 мая Наиб ос-Салтане через Мартирос-хана пытался уговорить Заведующего отказаться от решения отчислить мухаджиров. Показательными являются запись от 4 мая и тост 8 мая. «Я торжествовал внутренне: значит, всю эту сволочь есть надежда сбыть из бригады, а какое мне дело до того, обойдётся ли это Персидскому правительству 28 000 или 28 миллионов?!», – записал полковник 4 мая . А 8 мая, когда Заведующий добился шахского согласия на выделение мухаджиров, он произнёс тост на застолье, где присутствовали офицеры ПКБ и другие вропейцы. «Ну, братцы, сегодня не грех выпить за успех нашего дела — мухаджиров, слава Богу, больше у нас не будет» – заявил В.А. Косоговский .
3) «Унесли» с собой мухаджиры не только 20 000 туманов наследственного жалования, но и 8 000 туманов выплат из бюджета ПКБ, уменьшив его с 98 000 до 70 854 туманов. И настаивал на таком исключении сам полковник. Если шах и особенно военный министр предлагали выделить мухаджиров с годовым жалованием 5–10 000 туманов, то В.А. Косоговский настаивал именно на на 30 000, после вычета из которых различных сумм оставалось около 28 000. Деньги эти хоть и вычитались из бюджета ПКБ, но выплачивались из сумм персидской казны. Поэтому шах хотел их сократить с целью уменьшить затраты. Поэтому полковнику удалось убедить шаха угрозами возмущения мухаджиров и предложением временно убрать из ПКБ одного из обер-офицеров (А.Ф. Рафаловича) после окончания контракта, получив таким образом 2 800 туманов экономии в год . А военный министр сначала по той же причине настаивал на сокращении выплат. В.А. Косоговскому 4 мая пришлось активно убеждать его. «Знаете, Ваше Высочество, – записал он свою речь в дневнике, – все Ваши колебания относительно того, чтобы дать 5 т<ысяч>, 10 т<ысяч> и т. д., не выдерживают ни малейшей критики: надо дать всё, что офицеры, нижние чины и мухаджиры получают теперь, до единой копейки, т. е. приблизительно 28 000 туманов. Если Вы этого не добьётесь, Вы сами подорвёте Ваше значение в глазах всей Персии, ибо Персидское правительство слабо и, если Вы решитесь обездолить хоть одного из уходящих в настоящее время из бригады, через некоторое время Вы вынуждены будете снова возвратить ему отнятое теперь, т. е. сами признаете несостоятельность Вашего теперешнего распоряжения; и если бы устояли Вы сами, то в недалёком будущем не устоит Его Величество, что ещё хуже. Теперь представьте себе, если Вы дерзнёте обездолить 108 пенсионеров, 126 офицеров и 184 мухаджира нижних чина, т. е. всего 418 человек, то какой вопль поднимется по всей Персии? Бесспорно, наследственные пенсии — абсурд, но раз они существуют, нельзя, не имея на то определённого закона, обездоливать кучку людей в 418 человек, тогда как на всю остальную Персию эта мера не распространяется. Поэтому я прошу Ваше Высочество доложить Его Величеству Шаху, что по этому поводу я желал бы лично переговорить с ним. Да и потом, что Вам-то за дело до того, сколько именно отдадут уходящим из бригады? Это ведь дело Садр-Азама, а не Ваше!» . Эти аргументы, особенно последний, глубоко подействовали на Наиба ос-Салтане: «перспектива общего неудовольствия на него мухаджиров, пенсионеров и залишних офицеров, неизбежность уступок в будущем, клянченье и проклятия, а главное — возможность всё свалить безнаказанно на Садр-Азама, так глубоко поразили и обрадовали Наиба-эс-Сальтанэ, что он не мог скрыть своей радости» . Но когда мухаджиры перешли в его ведение, Камран-мирза решил нажиться на этих начислениях и согласился с суммой. «На этой аудиенции Наиб-эс-Сальтанэ — как гриф чувствует падаль, так он доход и с мухаджиров, и с кочевников, и с генерал-губернаторов», – записал В.А. Косоговский 8 мая .
4) ПКБ вместе с мухаджирами пожелали не «многие хорошие казаки из доу-таляб (волонтёров), а 36 добровольцев из всех других подразделений ПКБ, по не совсем ясным причинам считавшие себя мухаджирами. Среди них большинство составляли простые «казаки» . При этом сам полковник отмечал их низкие моральные качества.
5) Австрийцы предлагали (или персы им) свою инструкторскую миссию не позже 11 апреля, а не в мае, и для пехоты, а не для кавалерии. Е.К. Бюцов сорвал эту акцию, после чего В.А. Косоговский записал: «Садр-Азам выразился, будто совершенно лишнее приглашать новую Австрийскую Миссию и потому дело австрийского посланника Тисселя, надо надеяться, прогорит. Тогда, если только удастся мне провести все предложенные мною теперь преобразования в Казачьей бригаде, <необходимо> попытаться захватить в русские руки и дело инструкторства над персидскою пехотою» .
6) Судя по дневнику, к английскому военному агенту за помощью в обучении новой бригады обратился Наиб ос-Солтане, а не наоборот .
7) Наиб ос-Солтане не имел полномочий решать подписывать-не подписывать контракт о найме русских инструкторов. Хотя по службе Заведующий и ПКБ подчинялись непосредственно ему, однако вопросы относительно пребывания военной миссии, а также заключение контрактов с инструкторами, решались между шахом и российским правительством либо прямо, либо через посредство министерств иностранных дел (с русской стороны – через дипломатическую Миссию). С иранской стороны окончательное решение принимал шах (впрочем, как и с русской — царь). Контракты от его имени подписывал министр иностранных дел, а со стороны России – чрезвычайный посланник и полномочный министр при шахском дворе. Поэтому нежелание Камран-мирзы продлевать договоренность не могло иметь почти никакого значения – он должен был руководствоваться волей правителя . Отчасти об этом свидетельствовал и сам В. А. Косоговский, рассказывая о том, что когда военный министр уклонялся от того, чтобы признать 27 пунктов «Положения 24 мая», «шах вышел из себя и грозно повелел ему, если он желает продолжать оставаться военным министром, также признать это положение. Тогда Наибу ос-Солтане ничего больше не оставалось, как подписать его и скрепить своей печатью» . Думается, утверждая без оговорок о нежелании военного министра продлевать контракт, В. А. Косоговский намеренно сгущал краски, стараясь подчеркнуть свою особую роль в последовавших событиях.
8) Срок контракта Н.Я. Шнеура, по которому дослуживал В.А. Косоговский, истёк в январе 1895 г. Подписание нового было отложено именно по настоянию полковника. Причина – в желании Заведующего провести переформирование ПКБ, основные требования к которому были им изложены в рапорте 31 марта. Контракт предполагалась заключить после того, как все требования В.А. Косоговского будут удовлетворены.
9) Никаких «долгих усилий» для убеждения посланника В.А. Косоговскому прилагать не пришлось. 14 мая полковник сделал характерную запись: «В 5½ утра я был уже верхом, а в 7½ ч. приехал в Зергендэ. Выхода Посланника мне пришлось ждать до 9-ти часов. Затем я передал ему всё подробно. Выслушав меня крайне внимательно, Посланник видимо убедился моими доводами: он немедленно же сел за письмо, которое окончил только в 1 ч. пополудни» . В дальнейшем Е.К. Бюцов действовал также оперативно.
10) «Теперь же персидское правительство обязалось держаться русских инструкторов, каков бы ни был их глава, для персидского правительства, то есть приятен или неприятен», – писал В.А. Косоговский . Русское правительство и раньше, без договора, не считалось с тем, приятен или неприятен тот или иной полковник для шаха (за А.И. Домонтовича и В.К. Бельгарда Насреддин-шах просил по два раза, но они, тем не менее, не были назначены Заведующими повторно). Не решённым остаётся вопрос о том, на сколько лет был подписан в июне 1895 г. новый контракт на В.А. Косоговского. Сам он в «Очерке» писал, что теперь его здесь оставляют не на 3 года, как раньше, а бессрочно, как и вообще следующих Заведующих. Но в письме своей няне в конце мая – начале июня 1895 г. полковник с радостью сообщал, что «мои условия уже подписаны Наибом-эс-Сальтанэ и Садр-Азамом, а контракт будет подписан завтра или послезавтра, и мы все остаёмся здесь ещё на три года, считая с 1-го июня 1895 года» .
11) Бюджет ПКБ с 1886 г. проходил через Али Асгар-хана. До этого его контролировал Наиб ос-Солтане, который, по словам В.А. Косоговского, «эти самые деньги — т. е. именно то, что в Персии только и делает хозяином — выдавал бригаде ... сам; и только по невозможности продолжать получать деньги при практиковавшихся Наибом-эс-Сальтанэ злоупотреблениях эти получки были переданы в руки Садр-Азама» . Тем не менее, командиры бригады вынуждены были делать различного рода подношения военному министру по существовавшей в Персии практике . В.А. Косоговский, приняв командование ПКБ, со временем сам прекратил выплату подачек-пишкешей военному министру и традиционных новогодних подарков шаху. «Всякий раз, – пояснял В.А. Косоговский, – когда в сентябре бывает большой лагерный смотр Шаха, Наиб-эс-Сальтанэ из года в год повторяет русским полковникам одно и то же: “Ах, полковник, какая большая разница между Казачьею бригадою и другими частями: везде на смотрах мне платят деньги и подносят подарки, а у Вас я ещё сам должен тратиться и вместо командира части (ибо это — его дело) я сам должен подносить Его Величеству вот это!”. И при этом военный министр с грустью указывает глазами на кашмскую шаль и два зелёных шёлковых мешочка с туманами, завязанные золотыми шнурками. В нынешнем году я ответил Наибу-эс-Сальтане: «Разделите, Ваше Высочество, стоимость этой шали и этих мешочков на 80 туманов (стоимость содержания одного конного “казака” в год), и Вы получите то число “казаков”, которое и я, со своей стороны, подношу Его Величеству — всяк молодец на свой образец» .
12) » Из «Дневника» следует, что утверждние «Положения» происходило не совсем так, как это В.А. Косоговский описал в «Очерке». Сначала шах согласился принять условия полковника, а затем садразам и военный министр (судя по записям, не в присутствии шаха) подписали и приложили свои печати. По дороге к ним, «Итх<имат>-Низ<ам> ... шепнул мне, что у Н<аиба>-эс-С<альтанэ> и у С<адр>-Азама печать в кармане, чтобы я не прозевал» , – записал полковник. Камран-мирза сначала принёс русскому посланнику официальные извинения и согласился признавать свою власть над инструкторами лишь номинально . Шах же утвердил «Положение 24 мая» 28 мая . Сопротивление, которое оказал Наиб ос-Солтане при подписании документа, присутствует только в «Очерках». В «Дневнике» есть упоминания лишь о том, что садразам и Камран-мирза спорили, кому первому подписывать и прилагать печати . Тем не менее, «выволочку» от шаха военный министр всё-таки получил. Произошло это в районе 18 мая, о чём В.А. Косоговский сообщил в своих записях: ««Шах по <…> матери Наиба-эс-С<альтанэ>, который перетрусился насмерть (Н<аиб>-эс-С<альтанэ> пересцал — Шах готов был его сменить) — поручил завтра и мне, и Ихтимат-Низаму передать его готов<ность> извиниться, даже самому ехать в Зергенде» . Судя по всему, Насреддин-шах, зная о выделении мухаджиров в отдельное подразделение, не был осведомлён о финансовых и других интригах, которые развернул его сын вокруг этого. А, может быть, и знал, и только жёсткая позиция русского посланника, каждое слово которого как «капля масла, попавшая на бумагу: капнули, и расплывается, расплывается, расплывается» , принял меры. Без привлечения дополнительных источников нам остаётся только гадать. Но всё то, что полковник описал, как один день, происходило, судя по «Дневнику», в разные дни или в разное время одного дня.
А вот разговор, датированный В.А. Косоговским 24 мая, действительно имел место. «Интересен разговор, происходивший 24 мая 1895 г. между шахом и полковником Косаговский. На вопрос полковника: “Кому же я буду теперь подчиняться?”, шах ответил: “Хозяину”. – А кто хозяин? –Тот, кто дает деньги», – передал его В.А. Косоговский в своём «Очерке» . А вот как он описал это в специальной записке после кризиса: «Шах после долгих просьб, уговариваний, просьб и колебаний, решившись, наконец, устроить получки нашего бюджета через банк (хотя и английский, а не русский), на мой вопрос, естественно вытекавший после явно обнаруженных козней Н<аиба>-эс- С<альтанэ> — “Кому же теперь фактически будет подчиняться Казачья Вашего Величества бригада<?>”, Шах с усмешкою ответил своею любимою фразою: “В Персии хозяин только тот, кто даст деньги”» .
8 июня в разговоре с Наибом ос-Солтане В.А. Косоговский снова воспроизвёл разговор с шахом: «Е<го> В<еличество> Шах ответил Посланнику, что он желает, чтобы отныне русский полковник подчинялся непосредственно Ему самому, а деньги получал от Садр-Азама. Когда я на это заявил Его Величеству, что стеснительно мне подчиняться непосредственно самому Шаху, и что я прошу в таком случае подчинить меня Садр-Азаму, то Е<го> В<величество> Шах ответил, что это не беда и при этом прибавил, что, в сущности, в Персии ведь тот и хозяин, кто даёт деньги» .
Таким образом, можно сделать вывод, что в своём «Очерке» В.А. Косоговский намеренно исказил ситуацию вокруг ПКБ, чтобы преувеличить трудности, а, соответственно, и свои заслуги. Отчасти линия на искажение была им «намечена» в частных письмах и рапортах периода первой половины 1895 г. Но в позднейших описаниях и письмах приобрела отчётливые формы. Искажение касалось всего начального периода пребывания В.А. Косоговского в Персии, причём ложь, замалчивание фактов и их превратная подача, полуправда – вот его основные характеристики . В «Очерке» относительно событий рассматриваемого периода искажено всё. Нет не слова ни о конфликте с В.К. Бельгардом, ни о рапорте 31 марта, ни о конвенции 24 мая, желания полковника представлены как желания «бунтовщиков-мухаджиров», затушёвана роль посланника, искажено количество «уходивших» из ПКБ денег, а весь ход переговоров об их исчислении вообще опущен. В целом В.А. Косоговский представлен в «Очерке» как этакий романтический (правда, без любви к даме), герой, «человек добра», который должен был бороться с одними врагами и недоброжелателями (заметим, что даже в дневниках он, кроме своей няни, никого из окружавших его в Персии не считал своим другом, единомышленником или доброжелателем), всегда побеждая, пусть и с трудом.